Close

Шпион особого назначения
Шпион особого назначения

65 

По вопросам приобретения, пишите на: troitskiy0206@yandex.ru

Майор Службы внешней разведки Валерий Колчин, русский агент 007, вступает в непримиримую схватку с главарями русской мафии, бежавшими от правосудия и окопавшимися в Европе. Предугадать исход событий невозможно. Колчин строг, но справедлив…

Автор: А.Троицкий
Жанр: Боевик, Драма Год выпуска: 2002 Артикул: 0009 Доступно в форматах: RTF, FB2, PDF, EPUB, AZW3, MOBI

Отрывок из книги:

Часть первая. Вызов.

 

Пролог

Прага. 21 сентября.

Прага не самое веселое место на свете, особенно нынешней осенью, когда северный циклон занавесил небо низкими лохматыми тучами, шальной ветер гуляет по узким улицам старого города.

Дождь заливает белые пластиковые столы и стулья, выставленные на мостовой, ветер треплет тенты летних кафе, хозяева которых тщетно надеются на возвращение хорошей погоды и богатых туристов из Западной Европы. Но туристы попрятались в бары гостиниц и пивные, уличные проститутки уже потеряли надежду заработать и, пережидая ливень, торчат в подворотнях. Свет желтых фонарей расплывается по мокрой брусчатке и стекает под канализационные решетки. Время приближается к семи с четвертью вечера, но, кажется, вот-вот наступит поздняя ночь.

Одинокий пешеход, одетый в темно серый плащ, мягкую шляпу, обеими руками вцепившись в деревянную ручку зонта, неторопливо брел вдоль готических домов на Железной улице. Пешеходом был пожилой хозяин сувенирной лавки Марек Кундера. Во внутреннем кармане пиджака лежало отпечатанное на машинке письмо, которое нужно было отправить не позднее семи тридцати, потому что именно в это время почтовая машина подъезжает забрать корреспонденцию. От того, дойдет ли письмо до адресата, зависела жизнь Кундеры.

Он свернул на свободную от автомобилей Селетную улицу и направился к ратуше. Кундера подошел к почтовому ящику, оглянулся по сторонам. Кажется, ничего подозрительного. Он опустил руку в карман, нащупал конверт, вытащил его и бросил в ящик.

Подняв воротник плаща, отошел в сторону, задрал голову кверху. Огромная туча повисла так низко так низко, что казалось, средневековая семидесяти метровая башня ратуши, сложенная из серого камня, достает тучу своим шпилем. Подсвеченные прожектором часы показывали семь двадцать восемь.

Кундера озяб, и уже скурил вторую сигарету, когда с опозданием в четверть часа появилась почтовая машина. Кундера бросил окурок и, наступая в лужи, быстро зашагал в восточном направлении.

 

Марек Кундера занимал квартиру на втором этаже старого с облупившимся фасадом трехэтажного задания, ветхого и узкого, зажатого между двумя доходными многоквартирными домами. Здесь же на первом этаже помещалась его сувенирная лавка. Поднявшись на ступеньку, он отпер дверь, переступил порог и включил верхний свет в предбаннике. Отсюда, снизу, узкая винтовая лестница поднималась наверх, прямо в квартиру Кундеры. Подумав мгновение, он решил, не тащиться наверх, а побыть наедине с собой, посидеть в лавке.

Торговля перешла семейству по наследству от матери Кундеры. В прежние годы, когда Марек Кундера состоял на государственной службе, занимая скромные должности в министерстве иностранных дел, в лавке заправляла его жена Малгожата Вишневская, еврейка польского происхождения. Когда мужа, к тому времени работника среднего звена, отправили на пенсию, Малгожата отошла от дел, а Кундера взялся за торговое ремесло, совместив профессии бухгалтера и администратора лавки.

Через подсобку он прошел в тесный торговый зал, зажег настольную лампу, стоящую на стойке, подошел к витрине, проверил, плотно ли закрыты жалюзи. Убедившись, что с улицы его не видно, Марек вернулся за стойку.

Сев на высокий стул, нагнулся, достал из-под стойки и поставил на прилавок початую бутылку сливовицы и граненую стопку. Отвинтив крышку, наполнил рюмку до половины. Открыв рот, влил в рот горько сладкую жидкость, и тут разнеслась тонкая трель электрического звонка. Кундера поднялся, по коридору подошел к входной двери, через глазок выглянул на площадку. Он увидел самодовольную физиономию Бареша, его простуженный нос, похожий на разогретый докрасна паяльник.

Кундера распахнул дверь. Бареш остался стоять по ту сторону порога.

– С вами хочет пан Петер, – сказал Бареш вместо приветствия. – Он должен сказать вам нечто важное, ждет в машине. Разговор не отнимет много времени. Вы один дома?

– Один.

– А супруга? – Бареш перешагнул порог.

– Она спит.

Бареш подмигнул хозяину одним глазом, снял шляпу.

– Возможно, уже сегодня вы станете обеспеченным человеком.

– Но мы же договорились увидеться через пять дней, – проворчал Кундера. – Я ничего не успел сделать. Пока не успел. Два дня плохо себя чувствовал, не выходил из дома.

– Разве? – удивленно поднял брови Бареш. – Не выходили?

– Два дня я лежал в постели. Не даже вставал.

– Сейчас поправились? – криво усмехнулся Бареш.

– Поправился. Пойдемте со мной.

Кундера решил, что сболтнул глупость насчет болезни. Просто не успел придумать ничего лучшего. Ложь получилась крайне неубедительной, фальшивой. Его слова наверняка можно проверить. Возможно, за ним следили…

Хозяин впустил Бареша в лавку. Пока Кундера искал сигареты, Бареш отошел к витрине, чуть приподнял жалюзи. Сделав вид, что прикуривает сигарету, помахал огоньком зажигалки из стороны в сторону. Человек, сидевший в машине, следил за окнами, заметил сигнал и принял для себя какое-то решение. Когда вышли на улицу, Кундера поднял голову, посмотрел на освещенные окна второго этажа, на подсвеченную тремя лампочками вывеску сувенирной лавки. Сердце клещами сжало, показалось, что он покидает дом навсегда, и больше сюда не вернется. «Глупости, – сказал себе Кундера. – Через пять, ну, через десять минут я уже буду сидеть в теплой кухне». Бареш распахнул дверцу, пропустил Кундеру на заднее сидение, сам обошел машину, сел с другой стороны, привалился к Кундере плечом.

В салоне было темно, человек, занимавший переднее кресло, оглянулся. Кундера вытянул голову вперед, близоруко прищурился, стараясь разглядеть лицо незнакомца. Пан Петер не издал ни единого звука, вытащил из кармана фонарик и посветил в лицо Кундере.

– Ну, успел предупредить своих хозяев? – спросил он. – Куда ты ходил сегодня днем?

Кундера поднял ладонь, закрыл глаза от света фонарика.

– Я был болен, – упрямо повторил он. – И уберите свой фонарь. Я не выходил из дома. Лежал… То есть я выходил. Был у врача.

– Ты врешь.

Пан Петер запустил руку под плащ, выдернул пистолет и ткнул стволом в грудь Кундеры, под сердце. Бареш сморщился и отвернулся. Пан Петер спустил курок. Выстрел оказался совсем тихим, по салону поплыл запах горелого пороха.

Бареш повалил уже мертвого Кундеру на бок, втиснул его между сидениями. Вытащил из-под себя мятую тряпку, прикрыл тело. Выскочив из салона, пересел на водительское место. Через несколько секунд машина тронулась, исчезла за поворотом узкого переулка в пелене дождя.

 

Глава первая

Москва, Симоновская набережная. 27 сентября.

Валерий Колчин проснулся без пяти шесть утра. Он перевернулся на спину, посмотрел на женщину, лежавшую рядом. Женщина натянула легкое одеяло до самого подбородка и беззвучно зашевелила губами. Рыжие до плеч волосы разлетелись по подушке, густой южный загар скрывал веснушки на щеках и носу. Колчин перевел взгляд на настенные часы, издающие странные скребущие звуки, похожие на мышиную возню. Зевнул, неслышно встал с кровати, поднял с пола трусы.

Натянув белье, просунул руки в рукава спортивной куртки, беззвучными кошачьими прокрался в коридор, едва не споткнувшись о пустую бутылку из-под шампанского, оставленную вчера вечером на полу. Колчин нашел женскую сумочку на зеркале, где вчера вечером ее оставила Надя. Расстегнув клапан, запустил руку внутрь, вынул из сумочки записную книжку. Прошел из прихожей в гостиную, сел в кресло, принялся неторопливо страница за страницей переворачивать листки.

Колчин обладал абсолютной памятью.

Через три минуты он закончил просмотр записей, вернулся в прихожую, опустил книжку в сумочку.

Он прошел в ванну, рассмотрел в зеркале собственную физиономию. Темные густые волосы отросли, закрывали уши и лоб, усы наползали на верхнюю губу. Он умылся, размазал по лицу пену и начал скрести подбородок безопасной бритвой.

Так уж сложилось, что Колчин долго не виделся с Надей. Сперва он был в командировке, потом пара свиданий, и Надя отбыла в отпуск в Ялту. Сейчас Колчин испытывал болезненные уколы ревности. За месяц в книжке прибавилось три мужских имени, которых там прежде не было.

Ну, какой-то там Павел Иванович из Геленжика не в счет. Наверняка это лишь скоротечное курортное знакомство. Угостил человек женщину стаканом красного и порций шашлыка – и всех дел. А вот загадочный Володя и некто Сергей Кузьмин, это еще что за персонажи? Не мешало бы выяснить их личности. В конце концов, кадровому разведчику далеко не безразлично, с кем встречается в свободное время его женщина.

Покончив с бритьем, он вернулся в спальню и, нагнувшись над кроватью, потормошил женщину за плечо.

– Пора вставать. Надя…

Женщина приподнялась, посмотрела на часы, снова уронило голову на подушку, выше подтянула одеяло.

– Еще рано, – ответила она.

– Мне через час с четвертью уезжать, – ответил Колчин.

Надя проснулась, снизу вверх посмотрела на Колчина и тяжело вздохнула.

– Все-таки ты свинья. Если бы вчера сказал, что нужно подниматься такую рань… Если бы сказал, я бы к тебе ни за что не приехала.

– Поэтому я и не сказал, – ответил Колчин.

Колчин вытащил из шкафа полупустую спортивную сумку, в которой лежала только смена белья, тренировочные брюки, кроссовки и пара рубашек. Вернулся в ванную, сложил в боковой карман крем для бритья, зубную щетку и еще кое-какую мелочь. Затем прошел по коридору в гостиную, через приоткрытую дверь спальни заметив, что Надя уже поднялась, оделась и теперь застилает постель. Валерий вышел на балкон, достал из кармана куртки сигареты.

Отсюда, с высоты последнего девятого этажа была видна панорама утреннего города. Солнце поднималось из-за дальних домов, над которыми торчал шпиль Московского университета, бесцветное небо наливалось прозрачной синевой. Бабье лето загибалось на глазах, уже тянуло осенней прохладой, первыми ночными заморозками. Но деревья внизу были еще свежие, зеленые. Только молодой клен уже раскрасился в красно-желтые тона.

Колчин подумал, что вернется из командировки, когда в Москве наступит поздняя гнилая осень. А завтра улетать… Хорошо хоть вчера он успел отправить матери посылку, вложить в ее письмо в несколько строк. Живу хорошо, работаю и, ну, и так далее.

Последние полтора месяца он находился в резерве Службы внешней разведки. В начале августа он выполнил очередное задание и вернулся в Москву из Западной Европы окольными путями чрез Ближний Восток. В тот раз все прошло не слишком гладко, а могло кончиться плохо, совсем плохо. Длительным тюремным сроком или пулей. Но Колчин избежал тюрьмы, остался цел и невредим. Что будет на этот раз, лучше не загадывать из суеверных соображений. Вчера допоздна его продержали в комплексе зданий внешней разведки. Инструктаж продолжался семь часов с тремя перерывами по четверть часа. Пришлось запомнить и переварить целую гору полезной информации, которую нельзя доверить бумаге: каналы связи, места тайников, явки…

Предстоит срочно вылетать в Чехию. Кажется, там заваривалась крутая каша.

Четыре месяца назад в Праги бесследно исчез связник, работавший с нелегальной резидентурой. Связник человек надежный, проверенный годами работы на Москву, его репутация не вызывает сомнений. Поиски связника ни не дали результата. Но на этом неприятности не кончились.

Несколько дней назад в пригороде чешской столицы обнаружен труп Кундеры, агента, проработавшего на русскую разведку долгих семнадцать лет. Перед смертью Кундера успел отправить своему связнику письмо и положить в тайник кодированное сообщение. Кундера предупреждал центр, что список нелегалов, состоящий из двадцати двух имен, находится в руках некоего Петера, который в свою очередь связан с бывшим работником министерства иностранных дел Барешем.

Эти люди ведут поиск контактов с иностранными разведками. Под угрозой провала агентурная сеть. Начальство в Москве пока окончательно не решило, как следует действовать группе, в которую войдет Колчин: сразу же провести силовую акцию или для начала сделать попытку выкупить список у продавцов. Но, как понял Колчин, в руководство СВР больше склонялись к последнему варианту. Так или иначе, все детали операции он узнает уже на месте, в Праге. Там же будет окончательно сформулировано разведывательное задание.

Через час с небольшим подъедет черная «Волга» с затемненными стеклами. Сегодняшний день Колчину предстоит провести в разведшколе в одном из районов Московской области, пройти тест на полиграфе, получить документы на имя гражданина Польши, ему даже выдадут новую одежду, купленную где-нибудь в Варшаве, полный комплект, вплоть до трусов, плюс чемодан со шмотками. Завтрашним утром из разведшколы его доставят в Шереметьево, на рейс до Софии. В Болгарии Колчин снова сменит шкуру, получит новые бумаги, новое имя, одежду, билет на самолет до Праги.

 

Он выбросил окурок, закрыл балконную дверь, прошел на кухню. Надя успела заварить кофе и сделать пару бутербродов. Колчин присел к столу, стал перемалывать зубами хлеб пятидневной выпечки и сухую колбасу.

– Ты что опять собрался в командировку?

Надя была убеждена в том, что Колчина несправедливо зажимают на службе, не дают расти, как мальчика гоняют в дальние командировки. Колчин подыгрывал ей, вжившись в роль простодушного честного парня. Он беспомощно развел руками, закатил кверху глаза, дескать, я человек маленький, себе не хозяин, а мои командировки – воля начальства. Сказать всю правду, даже десятую, сотую долю этой правды, он не имел права, а врать сегодняшним утром почему-то не хотелось.

Надя размешивала кофе, барабаня ложечкой по стенкам чашки. Верный признак того, что женское раздражение зашкаливает.

– Между прочим, это уже третья командировка за год. Или уже четвертая? Почему ты не можешь поставить вопрос перед своим руководством? Ты, как всякий человек, имеешь право на личную жизнь.

Колчин неопределенно пожал плечами.

– Я ведь не какая-нибудь шишка, чтобы ставить вопросы, я рядовой инженер. И личная жизнь подождет, – он сделал глоток из чашки.

В этот раз Надя перестаралась, кофе получился слишком крепкий, горчил.

– Ты так считаешь? Подождет личная жизнь? Ну-ну…

– Вообще не хочу обострять отношения. Возможно, через год меня повысят… Сделают заместителем главного инженера, оклад прибавят. Затевать базар не время.

– Возможно, меня повысят, – передразнила Надя. – Повышают людей волевых, с характером. А ты боишься начальству слово сказать. Ты такой робкий, зажатый, безответный. Вообщем – размазня.

Фирма по оптовой продаже компьютеров, установке программного обеспечения и обслуживанию сетей, где Колчин числился инженером, действительно существовала, ее координаты можно найти в городском телефонном справочнике. И если бы Надя сегодня же захотела проверить слова своего любовника, позвонила ему на службу, то убедилась, что все без обмана. Инженер Колчин действительно вылетел в город Новоалтайск, что под Барнаулом, будет работать там две, возможно, три недели.

Компьютерная фирма была подставной, служила для прикрытия некоторых заграничных операций, в которых участвовали кадровые разведчики. Ее создали еще в те времена, когда служба внешней разведки не выделилась в самостоятельное формирование, а являлось структурной единицей КГБ, точнее, его Первым Главным управлением (ПГУ). – И куда же едешь на этот раз?

Колчин понял, что одной мимикой не отделаешься, нужно отвечать что-то связное, дельное.

– В Новоалтайск. Летом заключили договор о поставке компьютеров и оргтехники на одно предприятие. Теперь у них возникли проблемы с сетями. Короче, рутина. Шеф снова берет меня с собой. Надеюсь, что наша фирма на этот раз зашибет хорошие деньги. Мне премию выпишут.

– Не сомневаюсь, выпишут, – продолжила мысль Надя. – И ты, наконец, сможешь купить себе пару носовых платков, носки и мороженое.

Зеленые глаза Нади сделались злыми, темными, она откинула назад прядь золотых волос.

– Ты хочешь, чтобы я окончательно разочаровалась в тебе? Поверила в то, что ты законченный неудачник?

– Не хочу, – честно признался Колчин.

Он подумал, что большинство рыжих женщин природа наделила иронией и чувством юмора. В представлении Нади в то время, когда начальство Колчина якобы ездило по заграницам, его отправляли то в Урюпинск, то в Актюбинск, то еще куда-то, далеко-далеко, к черту на рога. Где он сидел неделями, налаживая какие-то компьютерные сети, что-то чинил. Колчин пахал, как проклятый, света белого не видел, получал гроши, но патологически боялся начать разговор о своем повышении, которое давно заслужил. Допив кофе, Надя выместила свое раздражение на чашках, бросила их в мойку, едва не расколотив.

– Ты специалист по компьютерам, но в твой квартире нет и не было компьютера. Это как-то подозрительно.

– Ну, дома я стараюсь отдыхать от таких вещей, – Колчин быстро уставал от вранья. – От компьютеров и всей этой электронной лабуды. Надя вышла в прихожую, надела туфли и повесила сумочку на плечо.

– Ты хоть позвонишь мне из своего Новоалтайска?

– Разумеется, конечно, – улыбнулся Колчин. – Обязательно позвоню. Ну, если будет такая возможность.

Через минуту она ушла, оставив после себя легкий запах духов и помадный поцелуй на щеке Колчина. Еще через десять минут спустился к подъезду, сел в подъехавшую машину.

 

Подмосковье, разведывательная школа Службы внешней разведки. 27 сентября.

«Волга» остановилась у контрольно-пропускного пункта, перед металлическими воротами и глухим трехметровым забором, поверху которого протянули корлючку, спираль Бруно, а по проволоке пустили ток высокого напряжения. Появившийся из кирпичной будки вышколенный капитан, сопровождаемый двумя автоматчиками и огромной овчаркой, внимательно проверил документы водителя и пассажира, заглянул в салон, затем приказал открыть багажник машины. Наконец, еще раз сличив лица водителя и пассажира с фотографиями на документах, вернул удостоверения их хозяевам, махнул рукой. Загудел мотор, закрутились приводные цепи, створки ворот задрожали и разошлись в стороны. Машина въехала на асфальтированную аллею, с обеих сторон обсаженную старыми березами и молодыми, померзшими в прошлую зиму голубыми елями.

Территория школы занимала обширную территорию почти в два десятка гектаров. Если бы сюда попал человек непосвященный, далекий от разведки, что исключено в принципе, то, скорее всего, решил, что находится в детском летнем лагере или в пансионате для взрослых. Подстриженные кусты, дорожки, выложенные плитами из искусственного камня, декоративные фонарики, сияющие свежей краской пустые скамейки. Много зелени, в которой прячутся небольшие одноэтажные корпуса, сложенные из силикатного кирпича и крытые железом. Вот только одна странность: вокруг не встретишь ни взрослых, ни детей.

Учащимся разведшколы, инструкторам и руководящему составу в дневное время предписано передвигаться не поверху, а по подземным коридорам, соединяющим друг с другом все постройки. Причем учащиеся ходили группами по два-три человека, по расписанию и с таким расчетом, чтобы маршрут следования был пуст, одна группа не встречалась с другой. Курсанты не должны знать друг друга в лицо – это простая и эффективная мера безопасности. Если по ту сторону границы среди разведчиков вдруг обнаружится предатель, он не сможет оптом заложить бывших коллег, опознав многих русских шпионов по фотографиям.

Обилие зелени тоже не случайно, деревья – хорошая маскировка. Место нахождения школы известно на Западе. Спутники шпионы, оснащенные самой современной электроникой и оптикой, фотографируют этот участок земли сто, тысячу раз на дню. Сверху, из космоса, можно увидеть спичечный коробок, лежащий на человеческой ладошке. А по числу находящихся на территории школы людей аналитической службе того же ЦРУ легко судить об активности русской разведки в данное время.

«Волга» остановилась возле единственного здания в два этажа. Колчин вышел из машины, втянул в себя сладкий запах прелой листвы и грибов, шагнул под козырек, предъявил удостоверение двум дежурным офицерам. Один из них отдал Колчину честь, попросил следовать за ним. Поднялись на второй этаж, прошли по длинному пустому коридору, лейтенант остановился перед дверью с номером двадцать восемь, повернул ключ, пропустил гостя в комнату. Оставив ключ в замке, пошел обратной дорогой.

Колчин шагнул через порог, бросил сумку на зеркальный столик. Прошел в комнату, скинул пиджак. Упав спиной на диван, застеленный клетчатым шерстяным пледом, положил ноги на подлокотник и стал разглядывать потолок.

Он чувствовал себя, как дома, потому что за последние четыре с половиной года в общей сложности прожил в этом номере добрых три недели. Все здесь просто и уютно, как в гостинице какого-нибудь провинциального русского городка, только клопы не кусают и тараканы не бегают. Вскоре в комнату вошел человек в гражданском костюме, объявил, что Колчина ждут внизу.

 

Спустились в лифте на нулевой этаж. Колчин, отстав от своего провожатого на пару шагов, брел по широкой подземной галереей, разглядывал расходящиеся в стороны коридоры, стрелки указателей и читал аршинные надписи на стенах: «Сектор В», «Стрельбище», «Сектор Д», «Жилая зона». Галерея была широкой, в разведшколе ее прозвали проспектом, потому что здесь запросто разъедутся два легковых автомобиля. Неоновые лампы гудели под потолком, их рассеянный свет окрашивал человеческие лица в мертвенно цвета, заставляя живущих вспомнить о неизбежном конце.

Свернули в правый коридор, прошли два десятка метров и остановились перед дверью лифта, забранной решеткой. Тесная кабинка поползла вверх. На поверхности размещалось типовое одноэтажное здание с длинными рядами закрытых дверей по обе стороны коридора.

Через несколько секунд Колчин оказался к комнате, с пола чуть не до потолка заставленной приборами, посередине стояло анатомическое кресло, какие можно увить в платных зубоврачебных кабинетах. Максим Сергеевич Озеров седой человек миниатюрного сложения, занимавший должность начальника шестой лаборатории, потряс руку Колчина как старого доброго знакомого и, на этом покончил с церемониями, приказал посетителю раздеться до пояса и сесть в кресло.

Колчин скинул одежду. Молодой ассистент в белом медицинском халате налепил на его тело кругляши датчиков.

Тестирование на детекторе лжи, проще говоря, на полиграфе, разведчик должен проходить перед каждой ответственной командировкой. С какой целью – Колчин не мог только догадываться. Но он точно знал, что результаты тестирования и выводы Озерова через два-три часа лягут на стол руководства Службы внешней разведки. Если что не так, в последний момент Колчина могут снять с операции. Детектор лжи контролировал многие параметры жизнедеятельности человека: отделение слюны, тембр и частоту голоса, мышечные сокращения, сердцебиение, дыхание, верхнее и нижнее давление, потовыделение. Компьютер анализирует данные, выдает свое заключение, часто не утешительное для разведчика. Но окончательный итог тестирования подводит начальник шестой лаборатории.

Озеров спросил ассистента, готов ли тот к работе. Получив утвердительный ответ, нацепил на нос очки, взял в руки папку с вопросами, перевернул страницу и обратился к сидящему в кресле Колчину, облепленному датчиками и проводами.

– Начнем с разминки, отвечай только «да» или «нет». Сейчас постарайтесь быть искренним. Долго не задумывайтесь над вопросом. Отвечай на вопрос сразу, как только его понял. Итак, начнем. Есть ли у вас привычка грызть ногти или кончик ручки?

– Нет.

– Бывает ли так, что какая-то мысль овладевает вашим сознанием на несколько дней?

– Да.

Озеров задал десятка четыре простых вопросов, отступил в сторону и стал изучать вылезшую из нутра машины широкую бумажную ленту, исчерканную самописцами. – Хорошо. А теперь вам нужно соврать, – сказал Озеров. – Вопрос: Оплачиваете ли вы свои долги, если имеете такую возможность?

– Нет.

– Плохо. Попробуем еще раз. Другой вопрос: Предпочитаете ли вы играть пассивную роль в той группе, в которой в данный момент работаете?

– Да.

– Плохо, Валера, плохо. Пил вчера?

– Только стакан шампанского.

– Ну, один стакан не в счет. Ты потеешь. Постарайся сосредоточиться. Что, волнуешься? Итак, вопрос: Вы менее разговорчивы, чем ваши знакомые?

– Нет.

– Уже лучше, – Озеров позволил себе улыбку. – Дальше я задам тебе приблизительно триста вопросов, которые иногда дублируют один другой. Вопрос – и я щелкаю пальцами. Два щелчка – ты говоришь правду. Один щелчок – ты должен соврать. Тебе придется обманывать полиграф. Ясно?

– Так точно.

– Начнем. Будьте внимательны. Раздражают ли вас дети? – Озеров щелкнул пальцем один раз.

– Нет. – Валера, соображайте головой, – Озеров тяжело вздохнул. – Контролируйте процесс мышления. У обычного человека масса мозга составляет пять процентов от общего веса. Поэтому подавляющее большинство людей думает головой не всегда, а лишь изредка, время от времени. Но разведчик тем и отличается от прочих, что должен думать головой, а не этим местом.

Озеров в сердцах похлопал себя ладонью ниже спины.

– Вопрос. Станете ли вы убивать животное, чтобы избавить его от боли? – два щелчка пальцами.

– Да.

– Бывают ли у вас приступы грусти без видимой причины? – два щелчка.

– Нет.

– Правда ли, что на свете всего несколько людей, которых вы любите по-настоящему? – один щелчок.

– Нет.

– Часто ли вы решаете действовать, если чувства осторожности и здравого смысла говорят об обратном? – два щелчка.

– Да.

Озеров задал первую сотню вопросов и объявил перерыв на десять минут и стал внимательно разглядывать каракули самописцев на бумажной ленте.

Колчин, расслабившись, сидел в кресле, смотрел в потолок и думал о том, что есть несколько верных способов обмануть полиграф. Хорошо бы для начала вообразить, что человек, задающий вопросы, разговаривает не с тобой, а с кем-то посторонним. Тогда, выслушав вопрос, на который следует ответить утвердительно, нужно выждать мгновение, задать самому себе другой вопрос с положительным ответом. Полиграф спрашивает: «Вы когда-нибудь продавали родину?» Нужно ответить «нет».

Тогда ты спрашиваешь себя: «Тебе нравится твой отчим, законченный идиот и алкоголик?» Четное «нет» засчитывается машиной, как правдивый ответ. Если следует ответить «да», задавай себе другой вопрос: «Ты любишь свою маму, больную и старенькую?» В арсенале разведчиков есть и другие приемы.

Человек, владеющий собой, может справиться с машиной. Это непросто, это трудно, все равно, что поймать зубами летящий нож. Впрочем, и тут все зависит от тренировки.

Тестирование закончилось почти через два часа. Все тот же офицер в штатском все тем же тем маршрутом довел Колчина до его комнаты и велел отдыхать.

Потянулось тягостное ожидание. Колчин, не придумав никакого занятия, изводил себя бездельем. Валялся на диване, пробовал читать, но не смог сосредоточиться, включил телевизор, но не нашел в ящике ничего интересного. Колчин разложил диван, лег и отвернулся к белой стене.

Он думал, что в эти часы и минуты Озеров уже закончил расшифровку бумажной ленты, написал свое обширное заключение, бумаги отправились наверх, к тем людям, кто решит, поставить ли Колчина на задание или снять с него. Ровно в два часа раздался стук в дверь. Колчин, уже подготовивший себя к худшему, сел на диване. Напрасно беспокоился. Официантка в белом фартуке вкатила в номер тележку, нагруженную тарелками, пожелала постояльцу приятного аппетита и удалилась.

Колчин подумал, что все люди, работающие в разведшколе, имеют воинские звания. У официантки есть шанс к старости дослужиться до младшего лейтенанта.

В половине четвертого появился знакомый тип в штатском.

– Вставай, мученик, – сказал офицер. – Пойдем в секретную часть.

Колчин вскочил с дивана, сорвал пиджак со спинки стула, сунул ноги в начищенные ботинки. Вызывают в секретную часть. Значит, он прошел тестирование, его ставят на задание.

 

Секретная часть это большая комната на нулевом этаже. От коридора ее отделяет два предбанника, каждый из которых имеет двойную дверь. Стены, пол и потолок комнаты обшиты специальными звукопоглощающими панелями, которые можно встречаются в радио студиях, здесь нет компьютеров, телефонов, факсов. Эти простые меры безопасности позволяли исключить любую утечку информации. Кроме того, секретную часть могли попасть лица, имеющие высшую категорию допуска. За спиной Колчина закрылась дверь, он сделал несколько шагов вперед, остановился, переминаясь с ноги на ногу.

Посередине комнаты стоял большой прямоугольный стол, за которым сидел старый знакомый генерал Юрий Федорович Антипов. Полный человек простецкого вида с округлившимся животом, толстой шеей и красным носом законченного пьяницы, испещренным склеротическими прожилками. На генерале был мешковатый гражданский костюм. К пиджаку прилипли хлебные крошки, а на левом лацкане красовалось пятно от томатного соуса, видимо, следы недавнего обеда. Светлая сорочка в мелкую клеточку казалась несвежей.

– Проходи, – махнул рукой Антипов. – Присаживайся.

По правую руку от генерала сидел моложавый мужчина с прилизанными волосами, зачесанными с висков на макушку, чтобы замаскировать раннюю лысину. На мужчине хорошо сидел модный пиджак на трех пуговицах, яркий галстук украшала золотая заколка с красным эмалевым паучком.

Генерал потушил в пепельнице скуренную по самый фильтр сигарету, встал, через стол подал руку Колчину. Незнакомый мужчина тоже поднялся, пахнуло дорогим французским одеколоном. Поздоровался за руку, представился: подполковник Беляев Сергей Владимирович. Этого человека Колчин прежде не встречал, с первого же взгляда мужчина вызвал неосознанную безотчетную антипатию.

Колчин подумал, что Беляев примерно одних с ним лет, а уже подполковник. Наверняка штабной работник, бумажная душа, никогда не принимал участие в реальных делах, но долго терся возле начальства и вот привалило счастье: дослужился до внеочередного звания. Эта мгновенно вспыхнувшая неприязнь, кажется, оказалась взаимной.

Колчин устроился на стуле напротив генерала. Антипов, начиная разговор, повесил на губу новую сигарету.

– Курировать группу из Москвы буду я, лично. Операции присвоено кодовое название, – Антипов выдохнул дым и закашлялся. – Название – «Холодный фронт». Что-то такое из сводок погоды, да? Кстати, это моя инициатива поставить тебя на операцию. Так что, с тебя бутылка.

Колчин не улыбнулся остроте Антипова.

– Без вопросов. Семизвездочный коньяк.

– Не слышал о таком. Вчера тебя познакомили с легендой. По документам ты бизнесмен из Болгарии. Приехал в Прагу на выставку сельскохозяйственных производителей, которая открывается там через три дня. Ты ищешь выгодные контракты, хочешь продать в Чехии мелкие партии консервированной кукурузы и горошка. Короче, ты мелкая сошка. Поэтому веди себя сообразно своему статусу и трать денег столько, сколько может потратить человек твоего положения. Теперь о главном. Твой непосредственный руководитель на месте, резидент группы…

 

Антипов согнул указательный палец, подавая знак Беляеву. Тот раскрыл папку, вытащил и разложил перед Колчиным несколько цветных и черно-белых фотографий. На снимках был запечатлен мужчина лет сорока пяти, с правильными приятными чертами лица. Волосы темные, на висках проседь.

– Донцов Алексей Степанович, он же Майкл Ричардсон, торговец скобяными изделиями из Лондона. Он прибудет в Прагу на два-три дня позже тебя. Продавцы материалов хотели выйти на англичан или немцев. Что ж, пусть будет так, как они желают.

Беляев сгреб фотографии, убрал их в конверт, вытащил из другой папки следующую серию фотографий, разложил их на столе. Со снимка на Колчина смотрел худой горбоносый мужчина лет тридцати пяти с длинными засаленными волосами.

– Это Анри Буфо, – пояснил Антипов. – Живет в Париже, держит конспиративную квартиру и работает под свободного художника. Человек он экстравагантный, анархических убеждений. Такие люди не всем нравятся. Но Буфо – проверенный надежный агент. Донцова и Буфо ты должен вывести на продавцов материала. Они возьмут на себя денежные счеты. Твоя задача – разведка. Плюс к тому ты обеспечиваешь силовое прикрытие. Окончательный план операции вы получите за два-три дня до дела. Запомнил?

– Запомнил.

– Теперь еще один человек, который будет тебе серьезно помогать. Вы уже работали вместе.

Антипов взял из рук Беляева и положил на стол пару снимков. С фотографий на Колчина смотрел невыразительный среднего роста мужчина в синей ветровке и серых брюках. Короткая стрижка, аккуратные седые усики и бородка клинышком. Похож на провинциального учителя.

– Ярослав Пачек, в рекомендациях не нуждается, – Антипов продиктовал шестизначный телефонный номер. – Со времени вашей последней встречи Пачек сменил адрес. Звони по этому телефону в любое время дня или ночи. Спрашивай господина Карела. Пачек ответит, что вы ошиблись номером. Звонок – это сигнал, через полчаса Пачек будет ждать тебя у входа в почтовый музей в районе Смихова. Где увидитесь в следующий раз, договоритесь при очной встрече. Пачек должен достать все, что тебе понадобиться. Оборудование для скрытого наблюдения, оружие и прочее. К активному участию в операции его можно смело привлекать. Уяснил?

– Уяснил, – кивнул Колчин.

– Когда список нелегалов окажется у нас…

Антипов оборвал себя на полуслове, прикурил новую сигарету и кивнул на подполковника.

– Теперь пусть он расскажет.

Беляев потер пальцами безупречно выбритый подбородок. – Информация – специфический товар, – Беляев говорил тихим бесцветным голосом. – Это не табуретки, не автомобили и не дома. Парадокс в том, что человек, торгующий информацией, в нашем случае списком нелегалов, продает товар и… И вместе с тем оставляет его себе. Понимаете о чем я?

– Стараюсь понять, – отозвался Колчин.

– Оставляет информацию себе и может снова торговать тем же товаром. На этом парадоксе строится работа двойных и тройных агентов, обслуживающих сразу несколько разведок. Предположим, сделка заключена, деньги перешли к продавцам, список у нас. Но нельзя быть уверенным, что мы единственные покупатели. До тех пор…

Беляев перевернул стакан, налил из бутылки минеральной воды, сделал пару несколько мелких глотков, выдержав паузу, и продолжил: – До тех пор, пока в отношении продавцов не проведена исполнительная акция. Это грязная работа, но выполнить ее придется. Разумеется, после того, как список нелегалов окажется в наших руках.

– Детали вы обсудите позже, – встрял Антипов. – Но сначала я хочу сказать одну важную вещь. Кундера успел сообщить, что в списке двадцать два имени. Так вот, дело крайне ответственное. Если накроется наша агентурная сеть, мы не сможет восстановить ее в обозримом будущем. От таких ударов долго не оправишься. На западе используют этот факт на всю катушку. Нагонят страстей, раздуют такую компанию, такую вонь поднимут… Короче, ты понимаешь.

– Понимаю, – ответил Колчин.

– Разведчики нелегалы отдали нашей разведке свои лучшие годы, – продолжил Антипов. – Они рисковали, вели двойную жизнь, работали без дипломатического прикрытия, без страховки. Если нелегал попадает за решетку, спецслужбы, на которые он работал, открещиваются: это не наш. Такова всемирная практика. Наши агенты искренне полагали, что действуют на благо своей же страны. Это достойные люди, многие из которых уже пенсионеры. Теперь их жизням угрожает опасность. Я не люблю высоких слов, но… Короче, наш святой долг защитить своих людей в трудную минуту. Любыми средствами.

Антипов молчал пару минут и, наконец, повторил свои последние слова.

– Наш святой долг.

 

Глава вторая

Москва, Ясенево, штаб-квартира Службы внешней разведки. 28 сентября.

Вечернее совещание, на котором собрались пять мужчин в гражданских костюмах – все руководство «европейским» управлением Службы внешней разведки, было целиком посвящено последним событиям в Праге. С докладом выступил куратор операции «Холодный фронт» генерал Антипов. Выключили верхний свет, деревянные панели, закрывавшие дальнюю стену, раздвинулись в стороны, обнажив большой белый экран.

В наступившей тишине кто-то покашливал, передвигал стулья, устраиваясь так, чтобы голова сидящего рядом человека не заслоняла экрана. Защелкал демонстрационный аппарат, загруженный слайдами. На экране, сменяя одна другую, появились фотографии людей, домов, автомобилей. Свет отражался от экрана, попадал на лицо и плотную фигуру Антипова. Генерал поднимал деревянную указку, направляя на экран, объяснял, что изображено на фотоснимке, затем выдавал пространный комментарий.

– Это Юрай Хорличек, чех по национальности, псевдоним Странник. Самый опытный связник, задействованный на постоянной основе в Праге. Вернее, был задействован.

Антипов направил указку на экран. На фоне безлюдной улицы, опираясь на трость и сутуля спину, стоял высокий, сухопарый человек. Серый костюм болтался на худых плечах, ветер трепал длинные пегие волосы. Затем собравшиеся увидели фотографии квартиры Странника, две его автомашины, жену, с которой тот развелся три года назад, сына, судя по жуликоватым глазам, законченного негодяя. Антипов сказал, что исчезновение Странника обнаружилось двадцать пятого мая, в тот день, когда он должен был встретиться с агентом нелегалом и получить от него письменное сообщение.

Встречу назначили в постоянном месте, пивном ресторане «У святого Томаша», где собираются любители браницкого темного пива. Но Странник не явился на встречу, агент проторчал в ресторане до позднего вечера и ушел ни с чем.

Поисками Юрая Хорличика один из агентов смог заняться через неделю. Связник жил один в новой двухкомнатной квартире рядом со стадионом имени Рошицкого. На телефонные звонки, стуки в дверь никто не отзывался. Однако в полицию об исчезновении отца не заявил взрослый сын Хорличека, ни его бывшая супруга, с которой после развода тот поддерживал добрые отношения. В городские морги и больницы человек с таким именем не поступал.

В Москве возникло предположение, что с Хорличеком, часто не носившим с собой документов, произошел несчастный случай или сердечный приступ. Возможно, он находится в бессознательном состоянии, и врачи до поры до времени не могут выяснить личность пациента, борются за его жизнь.

Пришлось принимать меры.

Агент, работающий под прикрытием русского торгпредства, получил задание провести в квартире связника негласный обыск и уничтожить на месте все улики, способные скомпрометировать Хорличека перед контрразведкой. Воспользовавшись набором отмычек, агент проник в квартиру ночью, вскрыл два тайника, уничтожил записи Странника, шифр-блокноты, проверил компьютер, не нашел ничего интересного, он на всякий случай стер всю память. Затем вынес из квартиры портативный радиопередатчик и еще кое-какие мелочи. Агент также обыскал обе машины Хорличека, которые стоят в подземном гараже дома, где тот проживал.

Судя по его донесению, обстановка в квартире Хорличека не нарушена. Холодильник работает, на веревках в ванной и на балконе развешено пересохшее стираное белье. Впечатление такое, будто хозяин вышел в киоск за сигаретами и вот-вот вернется. Однако есть серьезные подозрения, что кто-то опередил нашего человека, побывал в квартире до него, обнаружил один из тайников. Кое-каких вещей не агент не нашел на месте.

Речь идет о шифр-книге, замаскированной под посылочный каталог. Бумага, на которой она книга, изготовлена из химических веществ с примесью нитроцеллюлозы с той целью, чтобы агент в случае опасности мог сжечь опасную улику всего за несколько секунд. Это довольно толстая брошюра, где напечатаны наименования товаров, которые якобы можно заказать по почте, их цены. На самом деле посылочной фирмы в природе не существует. Цены на товары – это шифры, которыми пользовался Хорличек для передачи своих сообщений в Москву, где послания превращали в открытый текст. Хорличек обычной ручкой подчеркивал цифры в каталоге, передавал каталог курьеру, который доставлял почту в Россию.

Сын и бывшая жена Хорличека забили тревогу только спустя полтора месяца после его исчезновения. Однако поиски, предпринятые полицией, оказались безуспешными. В Москве продолжали ждать, надеясь, что Странник все же появится, но надежды таяли день ото дня. Худшие опасения подтвердились через два месяца. На экран вывели фотографию мертвого человека с лицом, обезображенным до неузнаваемости. Антипов пояснил, что несколько снимков неопознанного трупа, найденного в песчаном карьере в пригороде Праги, удалось раздобыть через человека, связанного с тамошней криминальной полицией.

Бывшая жена и сын Хорличека опознали труп по небольшой татуировке, оставшейся с армии. На левом плече наколота женщина, летящая на ангельских крыльях. Видимо, Странника жестоко пытали перед смертью, выбивали из него информацию: тяжелым предметом ему раздробили кисти рук и коленные суставы. Прикончили выстрелом в затылок. Стреляли в упор, на месте входного отверстия остался пороховой ожог.

Уже после смерти Хорличека ему изуродовали лицо. Возможно, для того, чтобы тело не смогли опознать.

Полиция пришла к выводу, что пожилой человек стал жертвой банды грабителей. И это лишь на том основании, что при нем не было найдено ни бумажника, ни денег. Гибель Хорличека порождает множество вопросов и версий. Возможно, со Странником поработали чешские или западные спецслужбы, а затем замаскировали свои действия под ограбление и корыстное убийство. Маловероятно, чтобы Хорличека действительно убили грабители, Странник не производил впечатления обеспеченного человека.

 

Время от времени из темноты до Антипова доносились реплики или вопросы людей, сидевших за совещательным столом. Генерал Антипов останавливал рассказ, вынимал из кармана платок, вытирал лоб. Выслушав вопрос, подробнее разъяснял суть дела. Лиц сидящих за столом людей генерал не видел, но узнавал начальство по голосам.

История с Хорличеком имела продолжение.

Один из наших агентов, работающий под дипломатической крышей, сообщил, что на пленку был записан отрывок разговора между неким мужчиной, судя по говору, чехом по национальности, и помощником американского военного атташе Крисом Коэном, кадровым разведчиком. Беседа происходила на празднике в польском посольстве, точнее в летнем саду, там по случаю национального праздника собралась куча народа, пригласили дипломатов из разных стран, аккредитованных в Праге, сотрудников чешского МИДа и еще бог знает кого.

Так вот, чех, уединившись с Коэном в дальнем уголке сада, сообщил, что он располагает списком русских агентов нелегалов, работающих в Чехии, а также другими документами, которые заинтересуют американцев. И хочет продать эти ценные сведения. Коэн никак не выразил своего интереса. В самых общих фразах обещал поговорить «с кем надо», предупредил, чтобы чех не пытался с ним встретиться. Сам найдет своего собеседника в ближайшее время и сообщит о результатах переговоров.

Видимо, Коэн и тот чех некоторое время были знакомы, иначе американец вообще не пошел на контакт, не стал бы вести важный разговор в таком неподходящем месте. Личность чеха установить не удалось. Однако дальнейшие события проливают свет на это темное пятно. Можно с большой долей уверенности предположить, что продавец, кадривший американца Коэна, и Юлиус Бареш, предложивший сотрудничество владельцу сувенирной лавки Мареку Кундере, – одно и тоже лицо.

Бареш ждал ответа американцев, но так и не получил приглашения к сотрудничеству. Можно предположить, что американцы усомнились в Бареше, заподозрив в нем двойного агента или сотрудника русской разведки. Они уклонились от контакта с продавцами. Видимо, аналитики ЦРУ пришли к выводу, что списки русских агентов сфабрикованы в Москве, а Бареш хочет скормить им дезинформацию. И тогда последует пропагандистский удар с целью компрометации американских спецслужб. Однако это лишь предположение, достоверной информации нет. Возможно, Бареш просто не умел ждать. Американцы потратили время на то, чтобы навести справки о его личности и, в принципе, готовы пойти на контакт в будущем.

Так или иначе, Бареш и некто Петер, на которого указал в своем кодовом послании Кундера, были вынуждены искать контакт не с американцами, а с англичанами или немцами.

Решили использовать Кундеру, за долгие годы в чешском МИДе обросшего обширными связями, словно днище морского корабля ракушками. Без сомнения, торговец сувенирами знал, к кому из английских или немецких дипломатов следует обращаться, чтобы войти в контакт с тамошними спецслужбами. И, главное, Кундера оказался на крючке у Бареша, ведь его имя было в том списке нелегалов и тайных агентов.

Генерал Антипов прервал доклад, ополовинил стакан с водой и продолжил. В последний момент что-то спугнуло продавцов. Возможно, они проследили Кундеру, когда тот шел закладывать контейнер с шифровкой, старик жаловался на слабое зрение, запросто мог не заметить слежки. Само послание, спрятанное в тайнике за батареей отопления, Бареш не смог найти, но заподозрил, что Кундера вошел в контакт с русским связником. Возможно, Кундера совершил другой роковой промах… Он исчез в тот же самый день, когда заложил контейнер с шифровкой в тайник и отправил письмо связнику. Антипов сказал, что не хочет накаркать, но шансы, что Кундера найдут живым, мизерны.

В заключении генерал коротко проинформировал собравшихся, что группа пребывает в Прагу и приступает к выполнению операции «Холодный фронт». Первым прилетит Колчин, за ним Анри Буфо и Донцов, он же Майкл Ричардсон. Люди подобраны лично Антиповым, он же несет ответственность за успех или неудачу. Цели и задачи операции сформулированы в письменном виде, бумаги розданы каждому присутствующему.

Он допил воду из стакана и на этом закруглил свое выступление. Зажгли верхний свет, Антипов вернулся на свое место за столом, попросил задавать вопросы.

– Почему так долго мы так долго не могли получить информацию от Кундеры? – спросил заместитель начальника Службы внешней разведки, начальник европейского управления Егоров.

– Кундера прекратил активное сотрудничество с нами около двух лет назад, – ответил Антипов. – Поэтому в его распоряжении оставили один единственный канал связи, которым он и воспользовался. Не самый оперативный канал, в Москве получили информацию с небольшой задержкой.

– Понятно, – кивнул Егоров. – Что известно о Бареше?

– Не так уж много, – покачал головой Антипов. – По образованию переводчик. Рабочий язык немецкий, но знает и разговорный английский. Работал в государственных структурах. Хорошее знание языков помогло Барешу получить место переводчика в министерстве иностранных дел. Рассчитывал сделать быструю карьеру, но вынужден был заниматься всякой рутиной, перспективы роста не было. Бареш уволился с государственной службы, посвятил себя торговли подержанными автомобилями. Сведения о контактах Бареша и западных спецслужб отсутствуют. Видимо, настоящий продавец использует Бареша как посредника, пользуется его старыми связями.

Антипов замолчал. Как давно повелось, откашлялся начальник управления кадров Кузьменков.

– Есть замечания по кандидатам, – Кузьменков обвел коллег пристальным взглядом серых, глубоко спрятанных глаз. – Рискованно использовать этого Буфо. Он неуравновешенный человек. И, мягко говоря, не интеллектуал.

– Он хороший стрелок – это главное, – возразил Антипов. – Глубокий аналитический ум в этом деле не требуется. Кузьменков только пожал плечами, мол, я свое мнение высказал. Антипов понял, что возражений по кандидатуре Буфо больше не последует. В эту минуту дверь, ведущая в приемную, открылась, в зал вошел человек в сером штатском костюме, положил перед начальником европейского управления сложенный вдовое бумажный лист, что-то прошептал на ухо Егорову и исчез. Егоров пробежал текст глазами и сказал: – Вчера вечером в пригороде Кладно, это под Прагой, найден труп Кундеры. Огнестрельное ранение в область сердца. Информация только что пришла с дипломатической почтой.

Над столом повисло долгое молчание. Антипов достал из кармана платок и промокнул влажный лоб.

 

София. 29 сентября.

 

Над софийским аэропортом зависло знойное солнце. Самолет авиакомпании «Балкан» приземлился в столице Болгарии поздним утром. Валерий Колчин сошел с трапа, на контроле предъявил паспорт и желтую бумажку частного приглашения на въезд в страну, оформленную на имя некоего гражданина Польши Ежи Мисировского, следующего транзитом через Россию. Заполнил небольшую анкету, указав в ней цель своего визита: бизнес. Выйдя из здания аэропорта, Колчин, знавший страну и болгарский язык так, будто здесь была его вторая родина, не замедлил шаг возле стоянки такси, а направился к автобусам.

По документам он польский торговец, значит, надо следовать легенде даже в мелочах. Мелкий бизнесмен, тем более поляк, это вам не японец и не американец, которые привыкли бросаться деньгами. Другой менталитет, другое мышление. Поляк никогда, ни при каких обстоятельствах, не потратит двадцать долларов на такси, чтобы добраться из аэропорта в центр города, выгадав при этом каких-то жалких десять минут времени. Он воспользуется автобусом восемьдесят четвертого маршрута.

На остановке собралось два десятка пассажиров, подкатил старенький «Мерседес» на сорок мест, Колчин отдал деньги билетеру и занял заднее кресло, поставив небольшой чемодан на колени. Автобус тронулся, Колчин перевел стрелки часов. Прилетая в столицу Болгарии, выигрываешь время. В Москве уже час дня, а здесь только полдень. Мелочь, а приятно.

Колчин вылез на последней остановке, возле университета, автобусное путешествие отняло менее получаса. Помахивая чемоданом, он прошагал пару кварталов, завернул в итальянский ресторан и проглотил отвратительную, жесткую, как голенище армейского сапога, пиццу, выпил рюмку фруктовой водки и чашку отличного кофе. Он расплатился с официантом, но не пожалел что зашел именно сюда, а не в «Деву Хелиос», ресторан с экзотической болгарской кухней. Там на обед наивному иностранцу запросто принесут сдобренный красным перцем желудок теленка или «черву», заплетенные в косы кишки, отваренные и запеченные.

Кому как, но на вкус Колчина жесткая пицца вкуснее непромытых кишок. Свернув с широкого проспекта на тихую улицу, попетляв по переулкам, Колчин снова выбрался на проспект. Слежки, кажется, не было. Колчин снова сел на автобус, заметая следы, проехал пару остановок. Затем поймал такси и велел водителю ехать в Коньовицу, пообещав хорошо заплатить. Сидевший за рулем пожилой дядька с черным от загара лицом тяжело вздохнул и тронул машину.

Коньовица – трущобный район с дурной репутацией на окраине Софии, там селятся цыгане, падшие женщины, воры и личности, конфликтующие с правосудием. В темное время желательно обходить цыганские кварталы стороной, если не хочешь остаться без кошелька и с физиономией, порезанной сапожным ножом. Впрочем, без кошелька можно остаться и днем. Даже полицейские не часто отваживались появляться на цыганской территории. И это хорошо.

Не доехав пяти минут до нужного места, Колчин остановил машину на узкой горбатой улице, застроенной двухэтажными хибарами из необожженного кирпича и подручного материала, что жители притащили с городской свалки. Расплатился, вылез из машины и пошел пешком дальше, вверх по улице, кожей чувствуя заинтересованные и неприветливые взгляды мужчин, сидевших в тени домов и чахлых фруктовых деревьев. Над разбитой дорогой висело знойное марево, ветерок, дувший со стороны свалки и асфальтового завода, приносил удушливые тошнотворные запахи.

Чумазые ребятишки орали от восторга и бросали камнями в кошку, от страха забравшуюся на самую макушку гнутого сухого дерева. Кто-то заливисто свистнул вслед хорошо одетому чужаку с чемоданом в руке. Затем послышался смех.

Прошагав полтора квартала, Колчин остановился перед двухэтажным домом, фасад которого недавно кое-как помазали белилами, а заодно уж обновили жестяную вывеску «парикмахерская», косо висевшую над единственной дверью. Дрогнула марля в окне второго этажа, видимо, хозяин Желе Сердиков следил за улицей через занавеску, ожидая гостя.

Шагнув через порог, Колчин очутился прямо в тесном зале парикмахерской и увидел свое отражение в мутном зеркале с поперечной трещинкой, висящим над металлической раковиной. Два кресла, на которых давно не садились посетители, кажется, покрылись слоем вековой пыли. В окно бьются мухи, где-то играет радио.

– Добро пожаловать. Жду.

Колчин повернул голову. На пороге из-за матерчатой занавески появился Желе Сердиков, в знак нескрываемой радости от встречи раздвинул руки в стороны.

Из одежды на нем были только поношенные шорты, не закрывавшие колен, и повязанный на животе и заляпанный цветными пятнами матерчатый фартук. Но на первый взгляд могло показаться, что хозяин парикмахерской надел черную зимнюю шубу. Руки, ноги, ноги, грудь и спина Сердикова заросли таким густым черным волосом, что, этот волос можно состригать электрической машинкой, словно овечью шерсть. И, пожалуй, машинку испортишь.

Сделав шаг навстречу, Колчин тряхнул ладонь Желе двумя руками, но от горячего поцелуя в губы сумел уклониться. Сердиков обдал гостя крепким духом фруктовой ракии, которая крепче итальянской граппы. Лицо лоснилось от пота, глаза оставались темными и блестели, как мокрые маслины. По болгарину никогда не поймешь, он сильно пьяный или только пару стопок перехватил.

Да и пить с болгарами дело неблагодарное, они положат на лопатки любого, самого крепкого кандидата.

 

Хозяин провел гостя на второй этаж, в лучшую в доме, самую просторную комнату, выходившую двумя окнами на двор, захламленный листами ржавого железа, почерневшими досками и заросший сорной травой. На заднем плане дымили трубы асфальтового завода.

Комната казалась совсем пустой. Из мебели здесь стоял круглый стол с толстыми гнутыми ножками, тумбочка, на ней вентилятор, и узкая металлическая койка, застеленная свежей простыней. Одну стены украшали несколько застекленных пожелтевших от времени фотографий в самодельных деревянных рамках, на другой стене висела большая картина с нарисованными на ней подсолнухами. Яркая картина на большой голой стене смотрелась нелепо, словно цветная заплата на штанах.

Прежде здесь, на втором этаже, жила мать Желе, психически нездоровая старуха, которая так орала целыми днями напролет, что соседи цыгане всерьез грозились сжечь поганую старуху вместе с парикмахерской.

Колчин никогда не видел бабку, но хорошо помнил ее голос, тонкий, пронзительный, похожий на крик подстреленной вороны. От дикого бабкиного карканья кровь в жилах останавливалась и леденела. Полгода назад старуха умерла. Теперь, после смерти матери, сорока трехлетний Желе всерьез подумывал о первой женитьбе на одной женщине, которая, по его словам, хоть и вдова, но готовит хорошо.

Желе деликатно удалился и ожидал в коридоре, когда гость переодевается в шорты и майку. Наконец, Колчин вышел из жаркой комнаты.

– Товар привезли? – спросил он.

– Приходил человек, – мигнул глазом хозяин. Спустились на первый этаж, в большую кухню, заставленную самодельной мебелью. Желе поднял люк погреба, проворно сбежал вниз по приставной лесенке, включил свет. Колчин последовал за ним, захлопнул за собой крышку.

Погреб был тесно заставлен полками и стеллажами, на которых стояли бутылки самодельной мастики, водки, по вкусу напоминающей микстуру от кашля. Стены украшали связки красного лука, чеснока и сушеного перца. Посередине стоял круглый голый стол, над которым свисала лампочка без плафона.

Желе встал на корточки, отодвинул от стены ящик с овощами, поднял обрезок доски, достал из тайника большую дорожную сумку. Колчин присел к столу, поставил сумку на колени. Поверх носильных вещей лежал большой желтый конверт. Колчин оторвал бумажную полоску, вытряхнул на стол болгарский паспорт, водительские права, приглашение на выставку сельскохозяйственных производителей и билеты на самолет до Праги. Вылет завтрашним утром.

– Христо Баянов, – пробормотал Колчин, раскрыв паспорт. – Звучит весело. Музыкально.

– Что? – не расслышал Желе.

– Ничего, просто не люблю фамилий, которые начинаются на букву б.

Желе засмеялся.

– На букву б… Нет, это не то, что ты подумал, – сказал Колчин. – Из суеверия не люблю. Одного моего приятеля с похожей фамилией на ту же букву, его… Ладно, не будем вспоминать о грустном.

Год назад Колчин пользовался фамилией Раков, и ничего плохого тогда не случилось. Его не сварили заживо, как варят речных раков. И на этот раз обойдется, потому что человек с веселой фамилией Баянов просто не имеет права умирать насильственной смертью. Фотографии, вклеенные в документы, были сделаны года полтора назад. На них Колчин был без усов, с темными, аккуратно подстриженными волосами.

– Вот так я должен выглядеть.

Колчин сунул бумаги обратно в сумку. Поднялись наверх, через кухню вошли в зал парикмахерской. Колчин занял кресло перед зеркалом. Желе куда-то умчался, вернулся с круглым подносом, на котором стояла литровая бутылка с виноградной ракией и большая тарелка, полная персиков. Колчину не хотелось пить, но отказаться, значит выказать неуважение к хозяйскому гостеприимству.

Опрокинув стопку, Колчин отдал себя в руки парикмахера. Желе повязал на его шее Колчина клеенчатый слюнявчик, который надевают грудничковым детям перед кормлением, вытащил из тумбочки тюбик с краской для волос, ножницы и опасную бритву. Колчин склонился над эмалированной раковиной. Желе взял кувшин, полил воду на голову теплую воду, надел резиновые перчатки, размазал краску по волосам.

Через сорок минут Колчин превратился жгучего брюнета, пахнущего лавандовой водой. Разглядывая свое отражение в зеркале, он повертел головой. Лишенное усов лицо выглядело голым, чужим.

– Теперь ты похож на болгарина, – сказал Желе.

– Тебе-то самому нравится то, что ты сделал? – спросил Колчин.

Желе выпятил нижнюю губу и отрицательно покачал головой.

Можно в совершенстве выучить болгарский язык, можно даже научиться понимать болгарскую речь без знания языка и даже без переводчика, особенно если собеседник говорит медленно. Но болгарские жесты, это что-то особенное, совершенно неповторимое. Если вам хотят сказать «нет», кивают головой. Если говорят «да», головой качают. Привыкнуть к этому невозможно, можно только запомнить.

– Отлично выглядишь, – Желе развязал тесемки слюнявчика. – Просто потрясающе.

– Правда?

Желе отрицательно покачал головой.

 

Глава третья

Прага. 30 сентября.

Город встретил болгарского гостя неприветливо: мелким дождиком и пронзительным северным ветром. Здание Рузиньского аэропорта, облицованное стеклом и пластиком, и, тем не менее, имеющее провинциальный доисторический облик, изнутри казалось совсем маленьким. Колчин знал, что за ним наблюдают, встретить его в аэропорту должен кто-то из посольских работников. Повесив большую дорожную сумку на плечо, Колчин проследовал вдоль зала ожидания, задержался у киоска с прохладительными напитками, но ничего не купил.

На ходу достал из внутреннего кармана вчетверо свернутый номер «Софийской правды». Зажал газету в левой руке, красной шапкой вниз, на кисть руки накинул петлю складного зонтика.

Он вошел в туалет, осмотрелся по сторонам: никого. На минуту заперся в крайней кабинке, поставив сумку на бачок унитаза. Вышел оттуда, нос к носу столкнувшись с мужчиной в сером плаще и кепке, надвинутой на глаза.

Мужчина держал в руке такую же черную сумку, что осталась в кабинке. Незнакомец косо глянул на номер газеты, которую Колчин не выпускал из руки, стараясь прочесть название.

– И когда только кончится этот дождь, – вздохнул мужчина. – Надоела слякоть.

– Но погода все-таки летная, – отозвался Колчин.

– Бордовый «Фиат Браво», пятидверный. На стоянке, ключи в кармашке сумки, – беззвучно одними губами прошептал незнакомец, назвал номер машины и заперся в освободившейся кабинке.

Колчин подошел к умывальникам, бросил газету в урну, положил зонтик на полочку. Пустив воду, наблюдал в зеркало, как человек в плаще покинул кабинку и, не даже сполоснув руки, поспешно скрылся за дверью туалета. Хорошо бы в этой спешке он не забыл подменить одну сумку на другую.

Посольские ребята всегда слишком волнуются, дергаются, как рыба на уде. Если контрразведчики поймают за руку и вышлют из страны такого вот паренька в сером плаще, его материальное благополучие даст серьезную трещину. Шпионам под дипломатическим прикрытием всегда есть, что терять: здесь у них сытый налаженный быт, высокие оклады, дети ходят в посольскую школу, а жены бывают на распродажах меховых изделий и чешского стекла. Вытерев ладони бумажным полотенцем, Колчин вернулся в кабинку, взял с бачка сумку, расстегнул кармашек, переложил в пиджак ключи от машины и квитанцию за оплату парковки.

На стоянке он быстро нашел бордовый «Фиат», сел за руль.

– Ну, давай знакомиться, – сказал Колчин машине, вставил ключ в замок зажигания и завел двигатель.

Лишних шумов не слышно, мотор работает почти бесшумно. Если верить цифрам на спидометре, «Фиат» пробежал тридцать с небольшим тысяч, машина трехгодовалая, не старше. Двигатель пятицилиндровый, объемом два литра и мощностью сто сорок семь лошадей. Салон просторный, встроенная стереомагнитола, водительское кресло упругое, с приличной боковой поддержкой. Что ж, тачка неплохая, – решил Колчин. На узких улицах Праги «Мерседесу» или пятому «БМВ» слишком тесно. Здесь не Россия, в этой стране большие машины не пользуются народной любовью.

Открыв ящик для перчаток, Колчин запустил ладонь внутрь, вытащил два клочка бумаги. На первом был указал адрес, улица и дом, во дворе которого для Колчина приготовили «Фольксваген Транспортер», фургон светло бежевого цвета с затемненными стеклами в кузове, нашпигованный аппаратурой. На втором листке от руки написали адрес, где болгарскому гостю следовало остановиться: частный пансион пани Новатны.

Колчин приуныл: на казенные деньги не грех пожить в «Интерконтинентале», в приличной светлой комнате с видом на Влтаву, с завтраками в номер, с казино и рестораном, в котором готовят любые европейские блюда. А его селят в мышиной дыре, где хозяйничает какая-то пани Новатны. На подъезде к Праге мелкая изморозь превратилась в сплошную стену воды. «Дворники» не справлялись с работой. Колчин спрашивал себя: может быть именно так с грибного дождика, переходящего в ливень, и начинается всемирный потоп?

Словно подтверждая эту мысль, молния надвое распорола серое небо и ударила в землю.

 

Пансион пани Новатны помещался недалеко от городского центра в мрачном четырех этажном здании старинной постройки. Фасад потемнел от времени, штукатурка местами облупилась, словно толстая скорлупа. Колчин остановил машину у тротуара, раскрыл зонт.

Изнутри заведение оказалось еще более мрачным и ветхим, чем снаружи. В тесном холле пахло мышами и плесенью, въевшийся в сырые стены. С другой стороны стойки сидела немолодая женщина в сером замызганном костюме и черной блузке. Морщинистую шею украшал белый шнурок. Колчин угадал в женщине хозяйку заведения, вежливо поздоровался по-чешски, положил на стойку болгарский паспорт.

– Я приехал на сельскохозяйственную выставку, – добавил Колчин, нарочито коверкая чешские слова. – Поживу у вас неделю. Остановиться здесь мне посоветовал знакомый. Он говорил, что у вас очень уютно.

Колчин поднял голову и с сомнением глянул на темные углы, завешанные паутиной, и желтые бесформенные разводы на потолке и решил, что определение «уютно» не совсем подходит для этого случая. – Вы хотите посмотреть комнаты? – пани Новатны заглянула в паспорт и огласила цену. – Двенадцать долларов в сутки за одноместный номер. Летом я беру восемнадцать долларов. Без питания, разумеется.

Колчин, до конца освоив роль небогатого болгарина, задумчиво пригладил ладонью черные волосы, словно взвешивал свои финансовые возможности и аппетиты хозяйки. Пани загнула слишком высокую цену, в Праге можно за сто долларов в месяц снять приличную квартиру со всеми удобствами.

Наконец, он принял важное решение.

– Годится.

– Туалет и ванная комната в коридоре, лифта нет, – предупредила Новатны и позволила себе нечто вроде улыбки, больше похожей на гримасу презрения. – Кстати, вы хорошо говорите по-чешски.

– Спасибо, – Колчин обрадовался, как ребенок.

Тут за спиной пани Новатны появился мрачный мужчина с одутловатым серым лицом и тонкими всосанными губами. Видимо, подслушивал разговор хозяйки и нового постояльца из-за полуоткрытой двери. Мужчина поинтересовался, много ли вещей у господина. Получив отрицательный ответ, представился: пан Вацлав, муж пани Новатны.

По деревянной скрипучей лестнице поднялись на второй этаж, женщина толкнула дверь первого же попавшегося на пути номера, оказавшуюся незапертой. Сказала, что на втором этаже все комнаты одинаковые. Колчин бегло осмотрел комнату, узкую и темную, как нора полевой мыши, и решил, что надо бы осмотреть номера на третьем этаже.

– Там дороже на два доллара, – схитрила хозяйка, которой не хотелось карабкаться по лестнице наверх.

– Это почему же? – заинтересовался болгарин.

– Ну, там воздух чище и вообще…

Наверху Колчин увидел такие же комнаты, что и на втором этаже, разве что света больше. И обстановка похожая: платяной шкаф, узкая кровать, пара стульев, письменный однотумбовый стол у окна и маленький телевизор на тумбочке. Колчин решил, что выбирать не из чего. Он сказал хозяйке, что займет номер, в самом конце коридора, если этот номер свободен.

Пани Новатны надменно кивнула.

За хозяйкой неотлучно следовал ее муж пан Вацлав. Когда жена начинала говорить, пан Вацлав поддакивал или беззвучно кивал головой, выражая свое полное согласие с мнением супруги. Время от времени он тер ладонью низ живота и тяжело вздыхал. Осмотрев крайний по коридору номер, Колчин вытащил бумажник, заплатил за неделю вперед.

– И попрошу не приводить сюда уличных женщин, – свела брови хозяйка. – Я человек старомодных взглядов и такого не терплю. Ключ в двери.

Пани Новатны вышла из комнаты, за ней последовал пан Вацлав. Неожиданно он становился, оглянулся на постояльца.

– Когда-нибудь эта грыжа меня прикончит, – пожаловался пан Вацлав, потер ладонью живот и закрыл за собой дверь.

 

Оставшись один, Колчин скинул пиджак, положил на кровать сумку, расстегнул «молнию». Он пристроил на столе портативный компьютер со встроенным модемом, мобильный телефон и провод. Присев на стул, включил компьютер, подсоединил к нему телефонную трубку. Он подключился к «Интернету», вышел на сайт частных объявлений о продаже и покупке музыкальных инструментов.

Набил текст на английском языке: «Молодой музыкант-любитель купит подержанную виолончель современной работы. Дефектные экземпляры прошу не предлагать. Жду ответа хоть сегодня». Далее следовал адрес электронной почты, по которому якобы можно найти автора текста. В Москве, прочитав объявление, узнают, что Колчин благополучно прибыл на место.

За окном можно увидеть ржавую крышу низкого дома через улицу. Дождь все лил, не переставая, в номер из коридора не доносилось ни единого звука, словно Колчин оказался в пансионе единственным постояльцем, что, в принципе, не исключено. Раздавив окурок в пепельнице, он поднялся, вытряхнул на кровать то, что еще оставалось в сумке. Костюм нужного размера, аккуратно свернутый и упакованный в целлофан, пару сорочек, свитер из тонкой шерсти.

На дне сумки Колчин обнаружил завернутый в тряпку восьмизарядный пистолет «Беретта М 85» девятого калибра. И еще две запасные снаряженные обоймы. Колчин повертел в руках «Беретту». Не лучшая модель: стреляет самовзводом, спуск тугой, рукоятка слишком короткая. Но есть достоинства и у этой пушки: пистолет создан для скрытого ношения, он небольшой, почти незаметен в кармане пиджака или за поясным ремнем.

Колчин решил, что знакомство с торговцем подержанными автомобилями Юлиусом Барешем и его фирмой «Аметист» не следует откладывать в долгий ящик. По памяти набрал нужный номер, поинтересовался у секретаря, на месте ли господин Бареш. Получив отрицательный ответ, дал отбой. Он засунул пистолет под ремень, опустил две запасные обоймы в карман пиджака.

Таскать с собой оружие нет смысла, но оставить в номере тоже нельзя.

 

Прага, Винограды. 30 сентября.

 

Фирма «Аметист», торговавшая подержанными автомобилями, находилась в районе Винограды неподалеку от одноименного кладбища и старого крематория, еще действующего, время от времени пускавшего в небо вонючий серый дым.

Колчин остановил «Фиат» на тихой улице, засаженной древними раскидистыми вязами. На противоположной стороне притулилось одноэтажное с плоской крышей здание конторы «Аметиста», к нему примыкала асфальтовая площадка, отгороженная от улицы металлической сеткой и заставленная разномастными автомобилями, судя по виду, почти новыми. Час не поздний, ливень кончился, но мелкий дождик без остановки сеялся на город, а темный день медленно перерождался в еще более угрюмый вечер. Два окна «Аметиста» светились электрическими огнями. Колчин вышел из машины, раскрыл зонт.

От тротуара к конторе вела широкая дорожка, выложенная светлыми плитами и по обе стороны засаженная кустами шиповника. Колчин свернул на территорию, где стояли автомобили, прошелся между рядами иномарок. С задней стороны ветровых стекол были помещены листки бумаги, на которых жирным фломастером вывели цены автомобилей. Колчин решил, что из окон одинокого покупателя уже заметили. Он вернулся к зданию конторы, поднялся на три ступеньки, под козырек крыльца, нажал кнопку звонка.

Дверь открыла женщина лет тридцати в коротком платье в мелкий цветочек. Колчин смерил ее долгим оценивающим взглядом, заглянул в глаза, решив про себя, что внешность женщины тянет на четверку с плюсом. Обручального кольца на пальце женщины Колчин не увидел.

Прежний план, сложившийся в голове, рухнул за одно мгновение.

– Вы хотите посмотреть машины? – спросила женщина.

– Машины я уже смотрел, – ответил Колчин по-чешски. – Можно войти?

Женщина распахнула дверь, пропустила гостя в помещение. В конторе, стены которого поклеили светлыми обоями, стояло три светлых письменных стола и несколько стульев, в углу телевизор на тумбе. Секретарь заняла место рядом с дверью в кабинет босса. Собственно, кабинета как такового у Бареша не было. Был угол, отгороженный от офисного зала пластиковой перегородкой полутораметровой высоты и стеклом, не достигающим потолка. Ясно, что все разговоры, которые вел хозяин на своей половине, могли слышать сотрудники «Аметиста».

И еще одна важная деталь: на столах всех служащих обычные телефоны, в которых трубка соединена с аппаратом витым проводом. В кабинете Бареша установлен беспроводной радиотелефон. Видимо, босс завел дурную привычку разговаривать с клиентами, расхаживая по офису. Что ж, Бареш сам себе создал проблемы… Еще пару минут назад Колчин рассчитывал дождаться господина Бареша в конторе, завести долгий обстоятельный разговор в его кабинете, заговорить зубы. Если Бареш выйдет на минуту, незаметно прикрепить жучок к нижней крышке или к тумбе стола. Затем подогнать к «Аметисту» фургон «Фольксваген» с аппаратурой и писать все разговоры хозяина. Слабые стороны такого плана очевидны: он ненадежен и, главное, можно попасться.

– Вы здесь одна? – спросил Колчин.

– Хозяин вернется через час.

Колчин заметил, что едва речь зашла о Бареше, в голосе секретаря можно было услышать нотки раздражения. Видимо, отношения секретаря и начальника складываются не слишком гладко.

– Очень жаль, что хозяина нет.

– Я могу вам помочь?

– Разумеется, – Колчин упал на стул, вытянул ноги, твердо решив растопить лед взаимного недоверия. – Что-то покупателей совсем не видно.

Он осмотрелся по сторонам, словно хотел увидеть очередь из автолюбителей. Про себя отметил, что контора оборудована тревожной сигнализацией. Красная кнопка, видимо спрятана так, чтобы секретарь, протянув руку, могла ее нажать. На окнах и дверях нет решеток, но установлены датчики, которые включают в ночное время. Значит, соваться сюда после окончания рабочего дня, чтобы обыскать кабинет хозяина или установить микрофон, не имеет смысла, полиция прибудет на место, как только сработает сигнализация.

Но есть и положительный момент: контора не оборудована видеокамерами слежения. О скрытых видео камерах и речи быть не может, для торговца подержанными автомобилями это новшество разорительно. Значит, хозяин не сможет узнать, кто из клиентов бывает здесь в его отсутствие и о чем разговаривает с секретарем.

– Не сезон, – сказала женщина. – Машины покупают в основном весной и летом. – Не имеет значения, – улыбнулся Колчин и отпустил тяжеловесный, как булыжник, комплимент. – Я пришел посмотреть машину, но увидел вас и забыл обо всем. Теперь хочу обсудить несколько вопросов.

– Каких именно?

– Важных. Ну, например, в каком заведении мы сегодня вместе поужинаем?

Колчин протянул женщине визитную карточку.

– Владелец фирмы «Солнечный ветер» Христо Баянов, София, – прочитала вслух секретарь. – Оптовые поставки консервированных овощей. Очень приятно. Но консервированные овощи меня не слишком интересуют.

– Я тоже не вегетарианец. Как вас зовут?

– Мила Фабуш.

– Мила, один мой приятель, чех, покупал у вас автомобиль, – сказал он. – Дело было год назад.

– Год назад я здесь не работала. Я тут второй месяц.

– Не важно. Так вот, этот человек очень хорошо отзывался о вашей фирме. Я приехал на сельскохозяйственную выставку и подумал: почему бы ни зайти? Сейчас я пользуюсь «Фиатом» своего знакомого, это не очень удобно. Но вернусь в Софию на новой машине. Почти новой.

– Правильно сделали, что обратились к нам, – ответила Мила заученной фразой. – Во-первых, у нас большой выбор. Есть все, от «Фелиции» до «Кадиллака». Можно заказать машину по каталогу. Модель, цвет, год выпуска. Заказ будет выполнен через одну-две недели. Во– вторых наши цены ниже, чем в других салонах. Вас интересует что-то конкретное?

– Вечером подумаю. То есть, мы вместе подумаем. Подберем мне машину. Сначала выпьем по коктейлю, послушаем музыку. Вы любите джаз? Прекрасно. За ужином в хорошем ресторане поговорим о делах. Договорились?

Мила, удивленная настойчивостью болгарина, сморгнула. На ее лице отразилась напряженная внутренняя борьба. Возможно, она думала о том, что в этом скромном платье будет чувствовать себя неуютно в ночном ресторане. В хороших дорогих заведениях Мила, видимо, бывала не часто: богатые любовники на горизонте не маячили, а на скромное жалование секретаря можно гульнуть разве что в ближайшей кондитерской, что через дорогу от крематория. Там за чашкой какао собираются местные домохозяйки, старухи и школьники.

– Хорошо. Я заканчиваю работать в семь вечера.

Колчин поднялся со стула.

– Буду ждать в машине.

 

Он вернулся к «Фиату», устроился в салоне. Колчин взял трубку мобильного телефона, набрал номер своего помощника Ярослава Пачека. Для него есть срочная работенка: специальное оборудование для скрытого слежения за объектом понадобится уже сегодняшним вечером. Когда трубку сняли, Колчин произнес условную фразу, попросив подозвать к телефону некоего господина Карела.

– Вы ошиблись номером, – ответил приятный мужской баритон.

Колчин извинился и поехал на встречу с Пачеком, к почтовому музею в районе Смихова.

Ровно в семь вечера Мила села на переднее сидение бордового «Фиата». Она успела сделать маникюр, подрумянила бледные щеки и украсила шею ниткой янтарных бус. Колчин, неплохо знакомый с ночной жизнью Праги, остановил машину у клуба «Редута» и заплатил двенадцать долларов за входные билеты.

Клуб прославился совсем не тем, что здесь выступают неплохие джазовые исполнители. Когда-то в «Редуте» вместе с местными музыкантами играл на саксофоне тогдашний президент Соединенных Штатов. С записей того уникального концерта Клинтона в здесь начинается почти каждый вечер. В сегодняшней основной программе выступал квартет из Вены и популярный местный гитарист. На Колчина музыка неизгладимого впечатления не произвела, но женщина была в восторге, и это главное.

В десять вечера Колчин и Мила, сытые джазовыми импровизациями, вышли из «Редуты», пешком прошли квартал по Народной улице и перебрались в ресторан «Адриа», известный своей обширной картой вин. Веселье закончилось во втором часу ночи. Колчин и Мила забрали «Фиат», оставленный у клуба.

Колчин долго прогревал двигатель, раздумывая, как бы поставить красивую эротическую точку в затянувшимся веселье.

– Можно поехать в пансион, где я остановился, – неуверенно сказал он. – Выпить кофе… Или ликера.

Колчин не хотел приглашать Фабуш на конспиративную квартиру, чтобы устроить там ночь утах и любовных наслаждений.

Отвести женщину в пансион пани Новатны?

Колчин вспомнил суровое лицо, поджатые бескровные губы хозяйки. Вспомнил запах плесени и сырость своей однокомнатной норы на третьем этаже, куда трудно попасть незамеченным. Тем более в компании женщины. На смену мужскому желанию пришли безысходная тоска и апатия.

Из трудного положения выручила Мила, повеселевшая от обильного ужина и французского вина.

– Кофе можно выпить и у меня. Правда, я живу довольно далеко от центра…

Мила назвала адрес.

– Это не имеет значения, что далеко.

Колчин снова почувствовал себя человеком и мужчиной.

 

Лондон, Берменси. 30 сентября.

 

В субботу Алексей Степанович Донцов, работавший в Англии под именем Майкл Ричардсон, закрыл свой магазин скобяных товаров как обычно в пять вечера. Выйдя на улицу, взял направление к дому, на полдороге совершил длительную остановку в пабе «Хилл Роуд». Он возвратился к родному очагу, в тесную квартиру на первом этаже, когда за окном сгустились первые сумерки, и тут же лег спать. Воскресные дни проходили по раз и навсегда установленному расписанию: Ричардсон поднимался в половине седьмого утра, чтобы успеть к открытию блошиного рынка «Портобелло».

В последнее воскресенье Донцов проснулся раньше времени, ровно в пять тридцать утра, и не по звонку будильника, а сам по себе. На другой половине широкой кровати спала жена Хелен. Донцов знал, что сегодня в его жизни должны произойти важные перемены, а поход на рынок, возможно, станет последним английским мероприятием. В восемь пятнадцать он вышел из метро «Ноттинг Хилл Гейт». И тут же попал в плотный людской поток таких же как он любопытных, небогатых людей, стремящихся что-то купить по относительно низкой цене на улице Портобелло, где по воскресеньям расцветала яркими красками самая живописная в Лондоне барахолка.

Донцов медленно брел по улице, останавливался у прилавков, спрашивал цену и шагал дальше. По легенде он скромный торговец скобяными товарами, увлекается всякими поделками под старину. Ему нечего делать в западной части Лондона в районе Мейфер рядом с Гайд-Парком, где сосредоточены шикарные магазины для зажиревших американцев. Без пяти сотен в кармане не сунешься даже в антикварные лавки среднего уровня, что расположены в районах Кенсингтона или Челси.

А здесь Донцов чувствовал себя, как рыба в воде.

Улица поднималась в гору, тротуары заставлены столиками, на которых разложили всякий хлам, начиная от поношенных шмоток и вышитых крестиком салфеток, заканчивая африканскими масками, японскими статуэтками начала прошлого века или каминными часами французской работы. Несмотря на ранний час здесь уже собралось столько народу, что ступить было некуда. Откуда-то слышались звуки шарманки, дети фотографировались с ручной обезьянкой, покупатели тесно обступили прилавки.

Среди знакомых он поддерживал репутацию страстного любителя безделушек из фарфора. Свою бессистемную коллекцию Донцов начал собирать четыре года назад, когда переехал в Лондон из Скандинавии, открыл магазин скобяных изделий и женился на Хелен, служившей сиделкой в государственной больнице. Увлечение антиквариатом было лишь мыльным пузырем, пшиком. На рынок Донцов приходил не для того, чтобы купить за пятерку дефектный серебренный браслет или фарфоровую статуэтку сомнительного происхождения.

Здесь, в людской толчее, идеальное место для контакта с русским связником. Самым великим спецам из контрразведки МИ-6 не по зубам проследить отдельного человека в этом людском водовороте, сделать фотографию и тем более записать на пленку чужой разговор. Донцов увидел связника возле газетного киоска, они раскланялись, как добрые знакомые, отправились в ближнюю пивнушку, взяли по кружке слабоалкогольного эля «Басс».

В пивной связник и Донцов выбрали столик в дальнем углу, четверть часа поговорили о ценах на антиквариат и обменялись пачками сигарет. В той пачке, что Донцов положил в карман, содержались подробные письменные инструкции из Москвы об операции «Холодный фронт». «Счастливо тебе, Алексей, – понизив голос до шепота, сказал связник по-русски. – Мне будет тебя не хватать. Честно». «Думаю, я там скоро управлюсь», – ответил Донцов по-русски.

Он вышел из пивной, вернулся на улицу Портобелло, прошелся вдоль торговых рядов и, поторговавшись, купил у иранца за семь фунтов деревянные бусы ручной работы. Донцов спустился в метро, двинулся в сторону дома, доехал до конечной станции «Элефант энд Кастл», а дальше автобусом до церкви Марии Магдалины.

Рабочая окраина, населенная небогатым людом и эмигрантами, не самое красивое место английской столицы. Здесь витают запахи отбросов и беспросветной бедности, из которой простому человеку так трудно выбраться. Донцов свернул в узкий переулок, застроенный обшарпанными трехэтажными домами, у подъезда раскланялся с соседом по этажу господином Чонгом, отцом многодетного семейства из Тайваня. Если ты живешь в рабочем предместье, будь готов, что твоим соседом окажется китаец, пакистанец, а то и негр.

Донцов поднялся на пять ступенек крыльца, открыл дверь в подъезд своим ключом, вошел в квартиру. На кухонном столе он нашел записку от Хелен. Жена писала, что до вечера пробудет у Кэорол и обещала позвонить. Хелен имела от первого брака взрослую дочь, которая с шестнадцати лет стала сама зарабатывать на жизнь, и, как заведено в Англии, поселилась отдельно от матери.

Хелен и Майкл Ричардсон познакомились самым современным способом: через страничку объявлений «Одинокое сердце» в «Интернете», обменялись фотографиями и адресами. Переписывались два месяца, пока Донцов не получил указание из Москвы приехать в Лондон, ближе познакомиться с Хелен, а затем жениться на ней. Этот брак позволил Донцову спокойно пройти инфильтрацию, то есть внедриться в страну, не вызвав подозрения контрразведки.

Перед свадьбой на московские деньги Донцов открыл магазин скобяных изделий. Да, бегут годы…

Со временем он стал испытывать к Хелен чувство большее, чем простая человеческая привязанность. Они прожили вместе почти четыре годы, один раз побывали в отпуске. Отдыхали на Барбадосе во второразрядном отеле, где отдыхающих селят в домишках, стилизованных под туземные хижины, крытые тростником. Две недели, проведенных на острове не принесли большой радости ни Донцову, ни его супруге.

Дешевая туристическая экзотика, экскурсии в зверинцы и аквапарк, – это, стиснув зубы, еще можно пережить. Но когда остров просто кишит всякой чернокожей шпаной, когда солидной супружеской паре в любое время дня и ночи на каждом шагу предлагает купить наркотики – это уж слишком.

 

Наскоро перекусив, Донцов позвонил молодому управляющему своего магазина и еще раз напомнил, что завтра уезжает по делам в Германию. Управляющий остается за хозяина, он должен подавать пример служащим, приходить на работу первым в восемь тридцать утра и уходить из магазина последним.

Донцов вышел на лестницу, спустился в подвал, где у него была оборудована столярная мастерская. Запер дверь, набрал в плоский мелкий тазик холодной воды из-под крана, влил в воду стакан уксуса, открыл банку из под кофе, растворил в уксусном растворе чайную ложку темного порошка, напоминавшего марганцовку. Затем открыл сигаретную пачку, полученную от связника, вытащил из нее два абсолютно чистые бумажные страницы.

Опустил бумагу в раствор и, следя за секундной стрелкой наручных часов, отсчитал полторы минуты. Затем вытащил и разложил на верстаке мокрые странички, зажег ультрафиолетовую лампу.

Донцов наблюдал, как на белой бумаге проявляются убористые строчки текста с мелкими межстрочными интервалами и узкими пробелами. То была последняя подробная инструкция из Москвы о проведении операции «Холодный фронт», о каналах связи и контактах с привлеченными к делу агентами. Донцов прочитал текст четыре раза, запомнив его наизусть слово в слово. Он разорвал листы вдоль и поперек, скатал мокрую бумагу в шарик и бросил в топку финской печки.

Затем загрузил в печь уголь и развел огонь. Он забрался на стремянку, освободил верхнюю полку от инструментов, вытащил заднюю стенку полки, за которой в кирпичной стене подвала оборудована ниша, а в ней устроен вместительный тайник. Здесь хранились те мелочи, от которых можно было быстро избавиться. Донцов сбросил на пол бумаги, неиспользованные одноразовые блокноты, кальку для тайнописи, перьевую ручку с симпатическими чернилами.

Если бы Хэлен когда-нибудь догадалась устроить уборку в столярной мастерской мужа в его отсутствие и случайно наткнулась на тайник… Что ж, праздное любопытство плохо заканчивается. В этом случае Хэлен должна умереть до того, как успеет связаться с полицией. Сломать шею, оступившись на крутой лестнице, утонуть в ванной, скончаться от удара электротоком.

Донцов слез со стремянки, стал бросать бумаги в печку. На его лице плясали отблески оранжевого пламени.

Последние два месяца Донцов был «законсервированным» агентом, не имеющим определенного задания. Эти два месяца можно смело вычеркнуть из жизни. И плюс к ним еще полгода, когда Донцов по заданию Москвы занимался выяснением судьбы и подробностей теперешней жизни бывшего русского шпиона, перебежавшего к англичанам и сдавшего им агентов, работавших под дипломатической крышей. Донцов лишь выполнял приказы, которые получал из центра. В приказах не было и намека на ту участь, которая ждала предателя.

Однако легко догадаться, что в отношении перебежчика готовилась силовая акция. Донцов выяснил, что человек, интересующий Москву, живет в пригороде Лондона под охраной спецслужб, которым причиняет много беспокойства.

Он не подходит к окнам своей квартиры, не бегает трусцой, как бегал в Москве, больше не думает о красивых женщинах, он сделался болезненно подозрительным и пугливым. Много пьет, горстями принимает транквилизаторы, чтобы забыть о страхе, съедающем душу. И каждый прожитый день считает удачей, подарком судьбы. Словом, превратился в параноика, которому жизнь не в радость.

Возможно, в Москве учли донесения Донцова, возможно, изменился политический климат. Но приговор предателю не привели в исполнение, справедливо решив, что его пропащая жизнь – больше никому не нужна. Ни прежним, ни нынешним хозяевам. Донцов не обсуждал приказы, не ставил их под сомнение, но на этот раз ему казалось, что дело с предателем стоило бы довести до логического конца. Ну, уж коли начали… Теперь Донцову было жаль времени и усилий, потраченных попусту. Донцов уничтожил бумаги, дождался, когда огонь погаснет, пошуровал в печке кочергой. Он поднялся наверх, по телефону на имя некого Эдварда Лэнда заказал билеты на паром, следующий из Портсмута до французского Гавра. Затем повалился на диван и отгородился от мира газетой.

 

Глава четвертая

Прага, Винограды. 2 октября.

Расспросив Милу Фабуш, Колчин без труда срисовал распорядок дня хозяина автосалона «Аметист», его привычки и бытовые проблемы.

Юлиус Бареш весь, как на ладони. Он женат на Елене, женщине своих лет. Детей не имеет. Жена домохозяйка, болезненно раздражительна, вспыльчива и ревнива. Слишком часто прикладывается к бутылке, вечерами она пьяна настолько, что едва шевелит языком. Елена подозревает мужа в связи с какой-то молодой танцовщицей. Но, по мнению Фабуш, этой танцовщицы в природе не существует. Жена Бареша просто чертова алкоголичка, теряющая разум. У нее начальная стадия паранойи, этой женщине нужно срочно обратиться к наркологу или психиатру.

Бареш приходит в контору в одно время со своими подчиненными, без четверти девять или чуть позже. Целый день безвылазно торчит на месте, шуршит газетами или находит себе другое увлекательное занятие. Обедает с часу до половины второго в закусочной «У краба», затем возвращается в «Аметист».

В восемь часов утра Колчин подогнал «Фольксваген» в район Винограды, облюбовав для стоянки место на противоположной стороне улицы, метрах в ста от конторы.

Колчин выбрался с водительского места, открыл боковую сдвижную дверь фургона, сел на привинченную к железном полу скамейку. Раздвинул матерчатые шторки, закрывающие густо затемненное боковое стекло и убедился, что занял неплохую позицию. Оставаясь невидимым, он не пропустит ни единого человека, перешагнувшего порог «Аметиста». Колчин вытащил из кармана мобильный телефон, набрал домашний номер Милы Фабуш. После второго звонка трубку сняли.

– Я не разбудил тебя, дорогая? – спросил Колчин. – Не слишком рано звоню?

– Если бы ты позвонил на пять минут позже, не застал меня дома, – ответила Мила. – Я уже выбегаю. А ты, почему так рано поднялся? Какие планы на сегодня?

– Планы? – Колчин задумчиво почесал подбородок. – Завтра открывается сельскохозяйственная выставка. А сегодня я должен получить там аккредитацию. Заплатить за место и подписать кое-какие бумаги. Освобожусь вечером.

– Ты позвонишь?

– Как только покончу с делами. А ты не забудешь поставить на свой рабочий стол мою фотографию в рамке? Ты взяла ее с собой?

– Фотография уже в сумочке, – прощебетала Мила. – Жду звонка.

Колчин положил мобильный телефон на пластиковый столик у окошка, нагнулся, открыл ящик, в котором хранилась фотоаппаратура и объективы. Когда появился первый служащий, Колчин успел выкурить сигарету, проверить аккумуляторы и присоединить к фотокамере длиннофокусный объектив с высокой разрешающей способностью, К стоянке, где стояли автомашины на продажу, подъехал черный «Гольф», из машины выбрался высокий худой мужчина в короткой куртке. Открыв замок на воротах своим ключом, мужчина загнал на стоянку автомобиль. Не закрыв ворота, прошел к конторе и скрылся за дверью. Колчин успел сделать пару снимком этого парня.

Из рассказа Милы, Колчин знал, что в настоящее время в «Аметисте» помимо секретарши и босса работают еще два торговых агента и приходящая уборщица. Управляющий и третий торговый агент отдыхают, потому что Бареш дает отпуск своим сотрудникам, когда в торговле намечается серьезный застой, то есть осенью или зимой. Мила Фабуш на белой «Фелиции» приехала на службу без двадцати девять. Оставив машину на стоянке, чуть не бегом помчалась к конторе. Видимо, хотела, чтобы шеф застал ее на рабочем месте с легкой испариной на лбу. Колчин пересел на противоположный край скамейки. Вдоль перегородки, отделявший кабину «Фольксвагена» от кузова, были установлены магнитофоны, сканеры радиочастот, компьютер и еще кое-какая полезная мелочь. Колчин натянул наушники, отрегулировал звук. Теперь он мог слышать все, о чем говорят в конторе сотрудники «Аметиста». Звук был почти идеальным, без треска, искажений и помех.

– Как провел выходные? – голос Милы Фабуш звучал так близко, будто она сидела рядом.

Видимо, вопрос был адресован тому худому сумеречному типу, что приехал на «Гольфе». Мужчина ответил неприятным скрипучим голосом с металлической ноткой, будто пролаял вокзальный репродуктор, объявляющий посадку на поезд.

– Хотел съездить на последнюю рыбалку, но куда там. С женой торчали у тещи. Проклятая погода. Когда только кончится этот дождь?

– Наверное, когда пойдет снег.

Колчин передвинулся к окну, как оказалось, вовремя. Из серебристого «Форда Фиеста» вылезал плотного сложения господин в плаще болотного цвета и мягкой шляпе, не иначе сам пан Бареш. Перед тем, как защелкать фотокамерой, Колчин успел подумать, что финансовые дела Бареша катятся по наклонной. Владельцу автосалона по долгу службы надлежит иметь более свежую и породистую тачку, чем этот несчастный «фордик» с пятнами ржавчины на крыле.

Бареш шел медленно, переваливаясь, как гусак, отягощенный возрастом и важными мыслями. Через минуту он скрылся в конторе. Еще через пять минут на японской малолитражке к «Аметисту» подъехал последний служащий, невысокого роста молодой человек в клетчатом пиджаке.

 

Хорошо, что вчерашний день пришелся на воскресенье. После тяжкого труда, загула в ресторане и ночи любви с секретаршей Бареша, Колчин позволил себе небольшой отдых. До позднего утра валялся на двуспальной кровати в квартире Милы Фабуш. Поднявшись в полдень, пил кофе на кухне.

Женщина занимала небольшую скромно обставленную квартиру в районе новостроек. Если смотреть из окна, с высоты десятого этажа, кажется, будто очутился в московском Митино или в Бутово. Вот только женщина, одетая в халатик из искусственного шелка, почему-то говорит по-чешски.

«Ты был великолепен», – сказала Мила ночью. В эту минуту Колчин лежал на спине и смотрел в черный потолок. Ты был великолепен… Возможно, Фабуш переоценила способности Колчина. Возможно, одинокой женщине просто не с чем сравнивать. Ну, нет достойного примера, да и все… Но звучит красиво: ты был великолепен. Почему же от русских женщин он никогда не слышал этих слов? Минут пять Колчин ломал голову над этим вопросом, прислушивался, ожидал, когда Мила заснет.

На утро, покончив с кофе, он вышел в прихожую, взял с зеркала барсетку, вернулся на кухню, вытащил женские часики на золоченом браслетике, упакованные в продолговатый футляр. Колчин раскрыл коробочку, достал часы, шагнул к Миле: «Примерь-ка эту штучку». Мила округлила глаза, поцеловала Колчина в губы, надела на запястье часы. «Прелесть. Настоящие швейцарские часы. У меня никогда не было роскошных вещиц вроде этой. Господи, зачем такие дорогие подарки?». Колчин подумал, что часы действительно стоят немых денег. Эти часы и другое оборудование он получил накануне от Ярослава Пачека. В корпус часов вмонтирован «жучок».

Дождавшись когда уляжется первая радость, достал из барсетки застекленную черно-белую фотографию в золотистой пластмассовой рамке, поставил ее на стол. На карточке можно было разглядеть кудрявого ребенка лет семи в коротких штанишках и матросской курточке, прижимавшего к своей груди плюшевого утенка с оторванным носом. На заднем плане темнела то ли мятая занавеска или то ли оконная штора. Трогательный снимок. Мила взяла карточку, приблизила ее к глазам: «Что это за ребенок?»

Колчин не имел представления, что за ребенок на фотографии. Карточку в рамке он получил от Пачека. Золотистая рамка скрывала два специальных «жучка» и антенну.

«Попробуй догадаться», – загадочно улыбнулся он. «Неужели это ты?» – умилилась Фабуш и снова поднесла снимок к глазам. Колчин сидел на стуле с видом именинника, принимавшего поздравления: «Точно. Это я в возрасте… Э-э-э… Дай бог памяти. Э-э-э… Вспомнил, в возрасте семи лет. Будешь смотреть на карточку и меня вспоминать. Поставь ее на свой рабочий стол в конторе».

«Да, с тех пор ты сильно изменился, – Мила покачала головой, взглянула на Колчина, силясь найти хотя бы отдаленное, мимолетное портретное сходство. – А у тебя нет более свежей фотографии?»

«Понимаешь, это семейная реликвия, вроде как талисман, – Колчин подпустил в голос немного дрожи, будто это объяснение стоило ему некоторых душевных усилий. – Когда была жива мама… Когда она еще была жива, фотографии стояла у изголовья ее кровати. И спасала от бед и болезней. Ну, порчу отводила и все прочее. Мама умерла именно в тот день, когда сослепу поставила фотографию в другою комнату, на комод. Если карточка будет стоять рядом, тебе обязательно повезет. Найдешь клад, выиграешь в лотерею или выйдешь замуж по любви».

«Что ж, звучит заманчиво», – сказала Мила.

Довольный собой, Колчин допил кофе. Он хотел сполоснуть чашку, подошел к мойке, отвернул кран. Но поток воды оказался слишком сильным. Чашка выпала из мокрых пальцев и раскололась надвое. «Ой, как жаль, – Мила собрала осколки и бросил их в мусорное ведро. – Очень жаль». Колчин чуть не обиделся. Только что женщина получила от него дорогой подарок, а переживает из-за грошовой чашки с золотым ободком. Он засобирался, сказав, что сегодня еще нужно повозиться с бумагами.

В пансионе пани Новатны царило прежнее уныние и запустение. Хозяйка, не скрывая брезгливой гримасы, бросила перед постояльцем на стойку ключ с деревянной биркой. «Вы, пан Баянов, не успели приехать, а уже нашли себе приключение с продажной женщиной?» – Новатны осуждающе покачала головой. Колчину стало не уютно под этим пронзительным взглядом. Он не стал врать и отпираться. «От вас ничего не скроишь, пани Новатны. Беда в том, что я слишком влюбчив», – Колчин потупил взгляд.

«Берегитесь. Женщины доведут вас до беды. Большой беды», – выдала мрачный прогноз хозяйка. Колчин только руками развел, изображая смиренную покорность перед волей судьбы. «Молодость, молодость», – пропел пан Вацлав, показавшись из-за женской спины. То ли он осуждал болгарина, то ли восторгался его прытью. Скорее всего, второе. Пан Вацлав и сам был не против ступить на тропу греховного коммерческого секса, но доходами пансиона распоряжался не он, а супруга.

Хозяйка немного смягчилась, взяла с постояльца пятьдесят крон и выдала ему чистое полотенце.

Колчин поднялся наверх, перекинул через руку махровый халат, который купил по дороге, отыскал дверь в мужскую комнату. Минут десять он, натирая тело мылом, стоя под струйкой воды, скорее, холодной, чем теплой, едва сочившейся из душа. Когда Колчин намылил грудь и спину, душ фыркнул, выпустил из себя воздушные пузыри, вода больше не лилась, а капала. Колчин стал обтирать мыльное тело полотенцем.

Когда эта экзекуция кончилась, Колчин всерьез разозлился на хозяйку. В конце концов, за свои доллары он должен получать хотя бы минимум удобств, хотя бы горячую воду, а не мудрые советы пани Новатны. Захотелось надеть новый халат, спуститься вниз, встать перед стойкой, за которой сидит пани Новатны. И пристрелить хозяйку. Выпустить в это бессердечное существо всю пистолетную обойму. А пану Вацлаву просто набить морду. Желание было настолько сильным, что Колчин едва справился с собой.

 

Колчин провел в грузовом отсеке «Фольксвагена» полтора часа, слушая пустые разговоры служащих «Аметиста». Кажется, жители большого города и туристы совершенно не интересовались покупкой автомобилей, пересев на общественный транспорт.

За все это время в конторе появился единственный постоянный клиент, торговец удобрениями. Он стал жаловаться Барешу на застой в делах и просить об отсрочке по платежу за машину, купленную еще в начале лета. Бареш не уступал, но и клиент не сдавался, напирая на то, что, возможно, возьмет еще один пикап, если сбросят цену и дадут отсрочку по старому платежу. Судя по всему, этот человек давно отравлял существование Бареша, выпрашивая новые скидки и отсрочки. Наконец, продавец удобрений что-то выторговал и ушел, довольный своей коммерческой хваткой.

Судя по шагам, Бареш проводил гостя до порога, закрыл за ним дверь и простуженным голосом рявкнул: «Чертов навозный жук. Кретин. Что б тебе всю жизнь торговать удобрениями».

Колчин номер конторы, включил магнитофон. Когда трубку сняла секретарь Мила Фабуш, хриплым неузнаваемым голосом попросил пана Бареша по личному делу.

– Слушаю вас.

– Господин Бареш? К сожалению, мы лично не знакомы. Пока не знакомы. Свое имя я смогу назвать при встрече.

– При встрече? – удивленно хмыкнул Бареш.

Видимо, в этот момент он покусывал губу или озадаченно чесал подбородок, стараясь угадать собеседника. Теперь Колчин говорил своим голосом, медленно, с едва заметным акцентом. Давал Барешу понять, что тот беседует с англо-говорящим иностранцем. – При встрече, – повторил Колчин. – Со мной связался известный вам мистер Коэн. Из посольства. Вы ведь помните мистера Коэна?

– О, разумеется. Конечно… Я помню.

– Хорошо, что помните. Или что-то изменилось в ваших планах? Вы передумали?

– Нет, разумеется, – Бареш заметно волновался. – Ничего не изменилось. Мое предложение в силе. Просто, я так долго ждал вашего звонка, что уже перестал надеяться. Перестал ждать. Я думал… Думал, что мое предложение вас не заинтересовало. Вы не звонили…

– Такие дела быстро не делаются. Когда и где мы можем встретиться? Лучше увидеться где-нибудь в центре.

Бареш от волнения так ничего и не вспомнил, предложив собеседнику самому выбрать удобное место.

– Старое Еврейское кладбище подойдет? – спросил Колчин. – Прекрасно. Там спокойно и тихо.

– На мне зеленоватый плащ…

Колчин не дал собеседнику договорить.

– Не волнуйтесь, вас я узнаю.

Колчин дал отбой, отложил в сторону трубку, включив запись сразу на двух магнитофонах. Если интуиция не обманывает, сейчас Бареш кому-то позвонит. В присутствии подчиненных, слушающих разговор, Бареш не станет долго распинаться о секретных делах, но тут важно другое. Установить собеседника Бареша. Надо думать, что очаровательная Мила Фабуш, как обещала утром, поставила на свой рабочий стол фотографию кудрявого малыша в матросской курточке. Подслушивающее устройство, скрытое под рамкой, особого назначения. В конторе Бареш пользуется радиотелефоном. Электромагнитные колебания идут с трубки на базу в тот момент, когда Бареш набирает чей-то номер. «Жучки» считывают сигнал, передают их в эфир. Аппаратура в кузове «Фольксвагена» ловит передачу.

Пару минут Бареш мерил шагами пространство возле письменного стола, но вот он снял трубку. Индикаторы уровня звука на магнитофонах пришли в движение, задергались возле красной полосы. Есть сигнал. Умница, Мила, не обманула, поставила на стол фотографию ребенка. Жаль только голос собеседника Бареша Колчин не мог слышать.

– Пана Яночку попросите, пожалуйста, – сказал Бареш. – Карл? Хорошо, что застал тебя на месте. Тут объявился человек. Говорит, что он от Коэна. Ну, да… Того, из посольства…

Долгое молчание. Видимо Бареш слушает собеседника.

– Я уже условился о встрече на Старом еврейском кладбище, – отвечает Бареш. – Сегодня в половине второго. Хорошо. Я постараюсь. Обязательно, перезвоню. Да, лучше приеду. Я все помню. Понимаю, это не для телефона.

Разговор окончен, Бареш положил трубку.

Колчин отмотал кассету на то место, где Бареш набирал телефонный номер, переписал сигналы в память компьютера. Врубил специальную программу, пропустил через нее запись, через полминуты на экране монитора высветился телефон, по которому звонил Бареш. Колчин ввел телефонный номер и фамилию абонента, Яночка, в базу данных, нажал кнопку «поиск».

Итак, вот ответ. Телефон зарегистрирован ни на частное лицо, номер принадлежит некоему музею «Водичков». Странно. В таком случае, кто такой этот Яночка? Это необходимо выяснить в срочном порядке.

Еще один звонок Бареш сделал четверть часа спустя. Елейным голосом он сообщил некой женщине по имени Яна, что мероприятия, назначенные на сегодняшний вечер, переносятся. «Мне очень жаль, что так получилось, – добавил Бареш. – Но подвернулось срочное дело. Надеюсь хорошо заработать. С меня подарок». Через пять минут Колчин уже знал телефон, по которому звонил Бареш, и адрес таинственной Яны. Колчин решил, что подозрения и ревность супруги Бареша, не следствие болезненной подозрительности. Бареш действительно содержит молодую любовницу. И, судя по его елейному голоску, испытывает к этой женщине что-то похожее на искреннее глубокое чувство.

Колчин позвонил Ярославу Пачеку. Как договорились вчера, Пачек ждал звонка и новых поручений. Колчин выбрался из фургона, пересел за руль «Фиата». До встречи на еврейском кладбище он еще успеет озадачить Пачека своими вопросами. Надо в срочном порядке выяснить личность этого музейщика Яночки. Узнать о нем все, что только можно узнать о человеке.

 

Портсмут, район морского порта. 2 октября.

Улицы небольшого английского города насквозь продувал свежий морской ветер. Ранним утром Алексей Донцов, накрывшись черным зонтом, бродил по дальнему причалу и наблюдал за большим пассажирским пароходом, стоящим на рейде, и крупными разъевшимися чайками, вьющимися у пирса. Казалось, что все окружающее пространство, весь мир, состоит из серой бесконечной воды, этого причала и портовых кранов, подпирающих низкое небо. Птицы летали так низко, что порой задевали водную поверхность острыми концами крыльев. Погода испортилась, мелкий дождь то начинался, то снова затихал.

Над неприветливыми волнами поднимались белые барашки волн. Иногда ветер налетал резкими порывами, тогда волны смачно шлепались о бетонную стенку причала и высоко в воздух взлетали мелкие брызги. Пахло солью, водорослями и морем. И еще с далеких баркасов, пришедших с ночным уловом и вставших у рыбацкого причала, сюда долетал запах свежей рыбы. Донцов раздумывал о том, что, возможно, больше не вернется в Англию. Велика вероятность, что по окончании пражской операции его отзовут обратно в Москву, или он получит задание, связанное с работой в одной из восточно-европейских стран. Донцов не предполагал, что его долгосрочная английская командировка кончится так неожиданно, именно здесь, в Портсмуте, в дождливый осенний день, на причале, открытым всем ветрам.

В карьере любого разведчика есть сотня возможностей для провала, есть сотня возможностей предотвратить провал. Но нельзя долгое время работать в чужой стране и ненавидеть эту страну. Тогда провал становится неизбежен, он предрешен. Донцов думал, что по-своему привязался к Англии.

Со своей позиции он видел, что на набережной рядом с пивной «Трилистник» остановился «Форд» седан темно зеленого цвета. С водительского места вылез человек в сером плаще и бежевой кепке, вытащил с пассажирского сиденья «дипломат», неторопливо зашагал вдоль причала. Этого человека никогда прежде Донцов не встречал.

Он не двинулся с места, ожидая, когда мужчина сам приблизится.

Человек в плаще делал вид, что прогуливается. В эту маскировку мешала поверить отвратительная погода и тяжелый чемодан, который висел на руке, как двухпудовая гиря. В дождь с таким багажом люди, находящиеся в здравом уме, не гуляют по причалам. Человек остановился в трех шагах от Донцова.

– Сегодня очень холодный ветер, – сказал он и закашлялся. – Просто на редкость холодный.

– В этом месте всегда дует сильный ветер, – услышав пароль, Донцов отбарабанил отзыв. – Можно легко простудиться.

– Да, сегодня неудачный день для прогулки, – кивнул человек в кепке.

Что ж, вступление закончено, можно переходить к делу.

– Здравствуйте, – сказал человек, но руки не протянул. В его английском можно было уловить легкий ирландский акцент. – Меня зовут Генри.

Генри поднял воротник плаща, защищая шею от ветра и ледяных брызг.

– Теперь вы Эдвард Лэнд. Букинист из Гастингса.

Мужчина вытащил из внутреннего кармана плаща продолговатый плотно набитый конверт, протянул его Донцову.

– Здесь документы на имя Эдварда Лэнда ключи от конспиративной квартиры в Праге, деньги.

Донцов сунул конверт в карман.

– Вы ведь бывали в Гастингсе? – спросил Генри. – Знаете город?

– Бывал наездами, – кивнул Донцов. – Проводил там один или два дня.

Донцов вспомнил, что в этом городе года полтора назад жил один человек, специалист в области электронного шпионажа. Неплохо жил, потому что хорошо зарабатывал. Ездил на «Ягуаре» последней модели и водил знакомство с дорогими женщинами, к которым простой смертный не подступится. Но в Москве вдруг возникли сомнения в искренности агента. Информацию, которую он гнал, была или протухшей или недостоверной. Проверку поручили Донцову. В одно прекрасное утро агента переехал грузовик.

– Письменные инструкции получили. Есть вопросы?

– Много ли времени у меня в резерве?

– Не так много, как бы нам хотелось, – покачал головой собеседник. – В Гавре возьмете машину на прокат. До Парижа хорошая дорога, будете там через три-четыре часа. Затем сдадите машину в транспортном агентстве. Поселитесь в Париже по известному вам адресу. Там сейчас живет Анри Буфо, он работает под художника.

При упоминании имени Буфо Донцов презрительно поморщился. Генри сделал вид, что не заметил этой гримасы.

– Будете следить в «Интернете» за сайтом объявлений о продаже музыкальных инструментов. Как только там появится еще одно сообщение о покупке виолончели, вы и Буфо вылетаете в Прагу первым же рейсом. Раньше времени появляться в Праге не имеет смысла. Ждать самое долгое – день. Ясно?

Донцов молча кивнул головой. Генри продолжал: – Объявление – сигнал к тому, что операция вступила в завершающую стадию. Покупатели готовы скинуть товар и ждут только денег. Как только прибудете на место, вы становитесь резидентом группы и берете операцию под свой контроль. Теперь появились вопросы?

– Я уже сталкивался однажды с Буфо. Можно обойтись без этого малого?

– Вы профессионал и должны понимать, что каждый из нас – лишь сменный винтик в большом механизме. Если не будет Буфо, так будет другой человек. Но сейчас выбор не велик, потому что в запасе мало времени.

Двумя пальцами правой руки Генри придерживал кепку, которую ветер был готов сорвать с головы и унести прочь. Из левой руки он не выпускал толстый «дипломат», пластиковый темно коричневого цвета с номерными замками и блестящей хромированной ручкой.

– И, наконец, последнее…

Генри приподнял чемодан до уровня груди и похлопал по его крышке свободной рукой.

– Здесь деньги, – сказал Генри. – Точнее, смешные деньги. И вы должны это знать.

– Смешные? – переспросил Донцов.

Об этом повороте событий его не предупреждали. До этой минуты он был уверен, что с продавцами должны рассчитаться подлинными купюрами, а не фальшивками.

– Это решение было принято буквально в последнюю минуту. Сто долларовые купюры старого образца. Качество денег очень хорошее. Блестящее качество. От оригинала их можно отличить только при помощи специальной аппаратуры, которая есть не в каждом банке. И, разумеется, такой аппаратуры не окажется у покупателей.

Донцов принял чемодан.

– Прощайте, – сказал Генри.

Теперь он снял перчатку и протянул руку Донцову, пожатие оказалось крепким. Резко повернувшись, Генри зашагал к машине, одной рукой придерживая кепку. Донцов постоял на месте еще минут пять, ожидая, когда Генри уедет, неспешно двинулся к другому причалу. Там, стоя под портовыми кранами, уже сигналил длинными гудками огромный белый паром.

 

Глава пятая

Прага, Новый город. 3 октября.

Узкий дом в два подъезда с обшарпанным фасадом и черепичной крышей находился на тихой улице в трех кварталах от Национального музея. Здесь на третьем этаже помещалась конспиративная квартира, давно пустовавшая. Квартира была куплена несколько лет назад на имя некоего пана Туновского, коммивояжера, который по роду своей профессиональной деятельности и в прежние времена бывал в Праге раз в пятилетку, а сейчас и вовсе исчез.

Вечером дождь, ливший из дырявых туч, неожиданно кончился. Колчин, прошагав до угла, где светилась тусклыми неоновыми буквами вывеска пивного погребка, остановился, прикурил сигарету. Снизу, из пивной, доносились звуки аккордеона и нестройный хор мужских голосов, пытавшихся грянуть какую-то песню. Колчин задрал голову кверху, разглядывая окна третьего этажа на противоположной стороне улицы. Свет горит, значит, Ярослав Пачек на месте.

Колчин перешел улицу, прочитал табличку, прикрепленную на фасаде: «Ветеринарная лечебница в подвале». Он потянул на себя массивную дверь подъезда, над головой заскрипела ржавая пружина. На площадке первого этажа, освещенной пыльной лампочкой, Колчин столкнулся с неряшливой старухой с длинной крысиной физиономией, обвязанной шерстяным платком. Старуха опустила голову, шмыгнула куда-то под лестницу и исчезла.

Лифта в доме не оказалось. По темной лестнице Колчин, хватаясь за железные перила, поднялся на третий этаж, нащупал кнопку звонка, надавил на нее пальцем. Звонок отозвался странным неприятным звуком, будто пробили склянки в треснувший судовой колокол.

Ярослав Пачек открыл дверь и пропустил гостя в просторную прихожую.

В квартире не чувствовалось запахов человеческого жилья, здесь пахло пылью, спертым застоявшимся воздухом и, как ни странно, густым аптечным духом. Видимо, плохо работала вентиляция, и наверх попадали запахи ветеринарной лечебницы. Бросив плащ на стул, Колчин прошел в большую комнату с высокими потолками, сел на старый продавленный диван и осмотрел просторную комнату.

Обстановки нет вовсе, два окна, выходившие на улицу занавешены плотными бордовыми гардинами, под потолком старомодная люстра, темные полосатые обои выцвели, местами отклеились и висели клочьями.

Пачек прошел следом, упал в единственное кресло и сгреб в колоду игральные карты с трехногого журнального столика. В отсутствие Колчина он коротал время за пасьянсом. Пачек, потер ладони: его живая натура не позволяла сидеть без дела лишнюю минуту.

– Итак, приступим, – сказал он.

Пачек нагнулся, вытащил со второго яруса журнального столика чистый лист бумаги, написал на нем два имени: владелец автосалона Юлиус Бареш и управляющий музеем «Водичков» Карл Яночка. Пачек пронумеровал имена. Список получился коротким, короче некуда.

– Вот два человека, которые нам точно известны, – Пачек потеребил усы с проседью и благородную профессорскую бородку. – Наверняка в игре принимает участие какое-то третье лицо, которое мы пока не установили. У Бареша и Яночки должен быть, по крайней мере, еще один помощник. Кто он, мы не знаем. Кстати, вы встречались с Барешем. И как впечатление?

Пачек разорвал листок вдоль и поперек, чиркнул спичкой и положил горящую бумагу в пепельницу.

– Ясно одно: мы имеем с дилетантами, – ответил Колчин. – Наши противники не представляют себе, что за информация попала им в руки, какова ее реальная цена. Вчера я встретился на Старом еврейском кладбище с Барешем. Сегодня утром мы увиделись второй раз и обсудили конкретные детали будущей сделки. Вот, послушайте. Самый содержательный момент беседы.

Колчин вытащил из кармана, положил на столик диктофон, нажал на кнопку «пуск». Видимо, выносной микрофон, которым пользовался Колчин, оказался весьма чутким. При воспроизведении можно было расслышать человеческие шаги по гравиевой дорожке, шорохи дождя, стучащего в купол раскрытого зонта.

 

Бареш говорил низким простуженным голосом: «Поймите, я только посредник, я маленький человек, – он откашлялся. – Я имею свои комиссионные с этой сделки. Но не более того. И заинтересован в том, чтобы вы знали все условия, которые выдвигает мой наниматель пан Петер». «Ну, насчет суммы мы уже договорились», – ответил Колчин.

«Нет, теперь я о другом, – сказал Бареш. – Пан Петер настаивает на том, чтобы передача денег состоялась через два дня в семь часов вечера в замке „Водичков“. Вы подъедите на машине к главному входу, там я и буду вас ждать. Проведу вас к пану Петеру. Второе: в вашей группе не должно быть больше двух человек. Этот вопрос я уже обсуждал с паном Петером, он настаивает на своем. Я отвечаю за его безопасность и мне не нужны лишние проблемы. Вас устраивают эти условия?»

Долгая пауза, слышно, как потрескивает гравий под подошвами башмаков, шум автомобилей на далекой улице. Тяжелые дождевые капли, кажется, падают прямо на микрофон. «Понимаю, в таких деликатных делах нужна осторожность, – после долгого раздумья ответил Колчин. – Я расскажу о ваших условиях своему спонсору. Сегодня же вечером позвоню вам домой, скажу „да“ или „нет“. Если вы хотите встретиться именно в музее… Именно через два дня… Думается, проблем не возникнет».

Колчин выключил диктофон, вытащил кассету, положил ее в пакет, где лежало еще несколько исписанных кассет и отснятых пленок, передал пакет Пачеку. Сегодня посылка уйдет в Москву. – А Барешу не показалось подозрительным, что вы в ходе переговоров не пытались сбить цену? – спросил Пачек.

– Ели бы я начал вести мелочный торг, только хуже сделал.

– Бареш общался по телефону только с Яночкой. Тогда кто же этот пан Петер?

– Это третий сообщник. Личность выясним. А что удалось узнать об этом типе Карле Яночки?

– Он занимает должность управляющего музеем «Водичков», – начал Пачек. – Собственно, это даже не музей, а замок средневековой постройки в тридцати километрах от Праги.

 

Пачек вынул из кармана и передал Колчину несколько цветных открыток, на которых можно разглядеть высокие крепостные стены, сложенные из светло серого природного камня, ворота, украшенные фамильным гербом. Пачек рассказал, что музейный комплекс – это несколько сторожевых башен, которые соединяют крепостные стены. Получается замкнутое пространство. Внутри него некогда располагалась католическая церковь, которую снесли много лет назад. Сохранились старинные надворные постройки и непосредственно замок, закрытый стенами.

В замке два этажа, много комнат, где размещена коллекция средневекового оружия, рыцарских доспехов и также экспозиция старинных ковров, картин и гравюр. Замок построен в начале семнадцатого века, с тех пор несколько его несколько раз перестраивали, реставрировали, двухскатную кровлю сделали из жести, а не из медного листа, так что от подлинного средневековья мало что осталось.

Несколько раз в день перед крепостными стенами останавливаются автобусы с туристами. Люди проходят через главные ворота, покупают билеты и около часа любуются помещениями замка, гобеленами и картинами. На самом деле никаких музейных ценностей в замке и помине нет. Вся экспозиция, в том числе картины, мечи, кинжалы и прочее, – это новодел, копии, не очень искусная подделка под старину. Но туристам ведь надо что-то показывать. Иначе за что же они платят деньги.

Раньше замок и крепость являлись государственным памятником. Позднее, когда начался передел собственности, в Германии отыскали потомков прежних владельцев замка и передали недвижимость в частное владение. Наследниками, на которых неожиданно свалилось богатство, оказалась немецкая семья Гочаров, которая давно забыла свое аристократическое происхождение. Немцы приехали в Чехию, вступили в права наследства, одно время обосновались в замке и пытались вести жизнь современных феодалов. Но быстро истратили последние деньги, прогорели на всех начинаниях и убедились, что содержать замок им не по карману.

На собственность нашлись покупатели. Но Гочары не захотели расставаться с замком, они были вынуждены устроить там музей, организовать экскурсии, продажу сувениров, открыли летнее кафе. Почти вся прибыль без остатка идет на содержание замка и крепости. Сами Гочары возвратились на родину и стали, как и прежде, ходить на государственную службу. В Германии они нашли нынешнего управляющего музеем Карла Яночку, с которым поддерживали приятельские отношения.

Пан Яночка занимает часть второго этажа техэтажного дома рядом с замком. Здание построено лет двадцать назад и находится с наружной стороны крепостной стены. На первом этаже контора музея, в квартирах живут служащие музея, его подчиненные.

Яночка работает на бойком месте. В замке за один день проходит несколько экскурсий, в каждой двадцать пять туристов, а летом за одно посещение приезжает и пятьдесят человек. В музее восемь постоянных сотрудников, летом на временную работу нанимают еще десять человек. Кроме того, почти ежедневно Яночка встречается с реставраторами, художниками, садовниками. Любой человек, с которым Яночка поддерживает контакт, может быть замешан в деле.

Пачек не поленился пройти по замку с одной из экскурсий, прикидываясь любознательным зевакой, побродил по территории, но некоторые уголки комплекса так и не смог увидеть, быстро кончилось время экскурсии. Музейный комплекс не велик, скорее это даже не замок, а небольшое феодальное поместье. Подробный план замка и крепости можно найти в буклетах, купленных Пачеком в лавке сувениров. Но не весь план. Не весь…

Судя по рассказам экскурсовода, под замком имеются обширные подземные помещения, оставшиеся с незапамятных времен: галереи, винные погреба, какие-то казематы, есть даже пыточные камеры. Вниз экскурсантов не пускают, да и служащие музея туда не спускаются, потому что подземные коммуникации плохо сохранились. Местами обвалились своды потолка, разрушились стенки тоннелей, а точной карты подземных ходов до наших дней не дошло.

Катакомбы окружены массой пугающих слухов и легенд. Поговаривают, что там, брошенная в цилиндрическую пятиметровую яму, молодая мать заживо съела годовалого младенца и выпила его кровь. А потом сама была съедена крысами. Полы пыточных камер будто бы устланы костями погибших там жертв, а жирная земля на метр в глубину пропитана кровью и удобрена человеческой плотью.

Впрочем, все это выдумки для того только и нужны, чтобы пугать детей и слабонервных дамочек.

Что же касается личности хранителя музея, то сведения отрывочны. Родился в Праге, родители эмигрировали на запад, когда сыну исполнилось шестнадцать лет. Яночка вырос в Германии, получил образование искусствоведа, работал в каком-то провинциальном заштатном музее. Когда два года назад он через тех самых неожиданно разбогатевших немцев, хозяев замка, получил здесь выгодную работу хранителя музея, жена Яночки не захотела ехать в Чехию вместе с мужем. Сведений о детях, близких родственниках, любовнице пока не имеется.

Установить прослушивающую аппаратуру в доме Яночки в принципе реально, но на это уйдет время. Возможно, три дня. Возможно, неделя. Но одной прослушки мало: чтобы проследить все контакты хранителя музея, потребуется много времени. И, разумеется, большие силы и средства. Но лишнего времени и денег нет.

Вот и все, что удалось накопать.

Туристов в музей пускают пять дней в неделю, Бареш не случайно настаивал на том, чтобы передача денег состоялась послезавтра на территории «Водичкова». В этот день музей не работает, экскурсии не водят. Служащие отдыхают. Словом, лучшего места для расчета не сыскать.

Пачек вытащил из кармана и передал Колчину несколько фотографий, сделанных накануне. Дюжий мужичина в линялых джинсах, продранных на коленях, и светлой куртке с закатанными по локоть рукавами стоял на фоне каменной стены, общаясь с какими-то стариками, видимо, туристами. Собеседники Яночки в сравнении с ним казались пришибленными недоростками. Голые предплечья музейщика словно вырубили из суковатого дубового бревна, а об налитую шею можно погнуть лом.

Яночка напоминал не хранителя раритетов, а рубщика коровьих туш из мясной лавки.

 

Колчин глянул на фотографии и бросил их на стол.

– Хотите знать мое мнение о нашей операции? – вдруг спросил Пачек. – Мне она с самого начала не по душе. У меня дурное предчувствие.

– Наше дело – действовать, мозгами пусть работают другие парни, – поморщился Колчин.

– Я понимаю, что план разрабатывали в Москве, над ним трудились не самые глупые люди. Но… Но слишком много неизвестных величин, белых пятен. Подумайте: как попала информация о нашей агентуре к посторонним, далеким от разведки людям? От погибшего связника, от Юрая Хорличека? Возможно. Но как эти люди узнали о том, что Хорличек очень осведомленный человек и многие годы работает на Москву? Ответа нет. Все это пахнет знаете чем? Дерьмом.

– Слушайте, у меня тоже есть свои сомнения, свои соображения, но их держу при себе.

– И еще вопросы остаются, – Пачек завелся, он не слушал возражений. – Весь план очень сырой. У нас мало информации, поэтому мы играем втемную. Стоило бы потратить время, выяснить контакты Бареша и Яночки. Пусть даже на эту затею уйдет много времени. Наконец, нужно навести справки об их родственниках, чтобы в случае чего… Ну, вы понимаете: нужна страховка. И только потом передавать им деньги или действовать как-то по-другому.

– Ваша правда, – Колчин помрачнел. – Но мы в цейтноте. А как бы вы действовали, если сами разработали операцию? – Я бы предпочел простые решения сложным. Проще это не значит глупее, это значит эффективнее. Бареш и этот музейщик Яночка отъявленные подонки и мразь. Кроме того, они плохо представляют себе, с кем связались. Поэтому поступать с ними надо соответственно. Организовать похищение Бареша и Карла Яночки, накачать их транквилизаторами. Вывез в Польшу. Из Гданьска на русском торговом корабле переправил в Калининград. Оттуда специальным авиарейсом в Москву.

– А дальше допросы?

– Вот именно. Два-три допроса – и эти люди сломались. Тут особых усилий не потребуется. Они бы ползали на брюхе, просили о пощаде, лизали ботинки конвоирам. Они рассказали бы все, что знают. Выдали все свои связи, всех помощников. И тогда без особой спешки этих помощников можно было выследить и… И закруглить операцию. Трупы уничтожить в промышленной печи мусоросжигательного завода.

– Решения принимаем не мы.

Колчин раздавил в пепельнице окурок и поднялся на ноги.

– Пойду. А то хозяйка моего пансиона пани Новатны решит, что я сексуальный маньяк. Уже решила.

– К пани Фабуш в гости не зайдете?

– Сегодня хочу выспаться, – усмехнулся Колчин. – Ей я объяснил, что все силы из меня высосала сельскохозяйственная выставка. Торговля овощами это, знаете ли, утомительное занятие.

Пачек проводил Колчина в прихожую, попрощался с ним за руку и запер дверь. Сам Пачек уйдет из квартиры через сорок минут. Он вернулся в комнату, погасил свет. Встав у окна, отдернул занавесу. Наблюдал, как Колчин перешел улицу и скрылся за углом противоположного дома, на котором мерцала вывеска пивного погребка. Пачек посмотрел на стрелки наручных часов. До ночной встречи с агентом, работавшим под дипломатическим прикрытием, еще оставалось много время.

Пачек сел в кресло, положил ноги на журнальный столик. В пустой квартире установилась гулкая кладбищенская тишина, от которой звенело в ушах. Пачек прикурил сигарету, его душу томили тяжелые предчувствия, а мысли были не радостными.

 

Колчин вернулся в пансион в двенадцатом часу ночи. По дороге от конспиративной квартиры он посетил тихую улицу, где располагался «Аметист». Света в окнах конторы не было. Колчин забрался в грузовой отсек микроавтобуса, надел наушники. Магнитофоны записали разговоры сотрудников конторы в послеобеденное время. Колчин прокрутил записи и убедился, что в его отсутствие Бареш только дважды разговаривал по телефону.

Обе беседы касались продажи автомобилей. Судя по счетчику ленты, работающему в режиме реального времени, хозяин смотался из своей лавочки в половине седьмого вечера. Куда же он направился? Колчин вытащил из кармана трубку мобильного телефона, набрал домашний номер Бареша. Оказалось, он на месте, ждет звонка.

– Мой спонсор согласен на ваши условия, – сказал Колчин.

– Приятно слышать, – Бареш не скрывал радости.

Нажав на отбой, Колчин вылез из фургона, запер дверь, поехал в пансион. Пани Новатны не спала даже ночами. На этот раз она даже не стала тратить слова осуждения на распутного постояльца. Только посмотрела на Колчина брезгливо, как на раздавленную крысу. И бросила на стойку ключ.

Как ни странно, горячую воду в мужской душ дали. В новом махровом халате Колчин вернулся в номер, повернул ключ в замке и приставил к двери стул. Не зажигая света, он разделся, накрылся одеялом, положил под подушку пистолет. Но сон долго не шел, Колчин ворочался на жестком матрасе. Напрасно он пил крепкий кофе. Ветер крутил железный флюгер на крыше дома через улицу. По жестяному подоконнику стучал дождь, под оконную раму забивался холодный ветер.

Колчин поднялся, включил телевизор и уставился на экран. После полуночи крутили фильм ужасов. Сюжет оказался невразумительным, с каким-то глубоким, ускользающим от человеческого понимания подтекстом. Герои фильма говорили, говорили и снова говорили… Время от времени, в перерывах между разговорами, показывали разложившийся труп, по которому ползали черви. Колчин лежал без сна, он жалел, что не поехал ночевать к Миле Фабуш, и тосковал. От такой жестокой тоски лошади дохнут, не то что люди. Но, кажется, что во всем городе не осталось ни одной живой лошади, ни то что живого человека.

 

Париж, авеню Монтень. 4 октября.

 

Анри Буфо, гостеприимством которого уже вторые сутки злоупотреблял Донцов, занимал чердак, который почему-то называют студиями. Чердак – это большая комната с крошечной кухней, устроенной в нише. И еще есть ванная с круглым окном, из которого видны крыши соседних домов. Скошенная стена комнаты полностью застеклена, дверь ведет на загаженный голубями балкон, где дрожат от порывов ветра готовые улететь пластиковый стол и пара стульев.

На балконе в безветренные дни можно было принимать пищу и кормить птиц. В комнате стоит лишь двуспальный диван, мягкий стул и кресло. Половину свободного пространства занимают сваленные на полу картины Буфо, написанные маслом. Эта мазня не находит сбыта и загромождает комнату.

Сегодня целый день Донцов листал старые журналы, и каждый час забирался в портативный компьютер проверить, не появился ли сигнал к началу операции. Но в Москве почему-то медлили. Буфо не умел ждать, он вслед за Донцовым садился к компьютеру, искал объявление о виолончели, с досады плевал на пол. Перед ужином он вытащил из штабеля своих картин очередное полотно, показал Донцову портрет какого-то человека в очках.

– Ну, как, нравится? – спросил Буфо. – В жизни у него тройной подбородок, грыжа и куча дурных болезней. Но эти элементы в картину не вошли.

– Рама хорошая, – отзывался Донцов. – Остальное – не знаю.

Буфо был завербован русской разведкой семь лет назад, он легко пошел на контакт. Тогда Буфо был заражен анархическими идеями, искренне презирал сытое буржуазное общество, любил риск и шальные деньги. С тех пор его взгляды мало изменились. Буфо использовали для грязной работы.

Но другую работу, где требовалась крупица ума, терпения и рассудительности, он выполнять все равно не мог. Он человек настроения и может заниматься только тем, к чему у него душа лежит, то есть индивидуальным террором и той мазней, которую именует живописью. К операции Анри привлекли лишь потому, что его отец был родом из Праги. Буфо неплохо знал чешский язык. Прошлую ночь Донцов, по праву гостя спал на диване. Буфо устроился на полу, долго ворочался, в воздухе плавал густой табачный дым, а в темноте дрожал оранжевый огонек сигареты. Он проснулся чуть свет, растолкал Донцова и заказал завтрак на дом в ближней закусочной.

Вероятно, в добрые старые времена на этом чердаке ютилась какая-нибудь служанка, которая кормила и обстирывала богатых буржуа. С тех пор парижские чердаки здорово выросли в цене, Донцов точно знал, что студия стоила более восьмидесяти тысяч долларов, но Буфо не заплатил ни франка, деньги перевели из центра. Время от времени здесь встречались связники с агентами нелегалами, потому что лучше места для конспиративных встреч не найти. Сутки они прожили отшельниками: не выходили из дома, Буфо не поднимал трубку трезвонящего телефона и заказывал еду в ближней забегаловке. Когда Буфо поглощал пищу, на него было неприятно смотреть. Худой и длинный, с засаленными патлами до плеч, он не ел, а жрал. Демонстрировал какой-то совершенно нечеловеческий, животный аппетит, будто никогда не пробовал жилистых бифштексов и рогаликов с маслом.

Разобравшись с ужином, Буфо сказал: – Так вот, прихожу я к тому типу, к булочнику. Ну, к своему должнику. А он и говорит: у меня нет денег. Нет денег, хоть руку мне руби, хоть голову отрезай. Нет – и все. А когда заказывал картину, деньги были.

Буфо надолго замолчал, засунул в рот длинные пальцы. Пока тянулось молчание, Донцов успел выкурить сигарету.

– Потом я, – Буфо снова запустил зубочистку глубоко в пасть, выудил мясное волокно и сплюнул на пол. – Потом я ему голову отрезал. Ножичком. Се ля ви.

Донцов засмеялся, представив себе кровавую сцену: разъяренный художник отрезает голову клиенту, не пожелавшему в срок не расплатиться за собственный портрет. Отсмеявшись, раскрыл вчерашнюю газету, перевернул пару страниц.

– Шучу, – сказал Буфо. – Я ему отрезал указательный палец. Он ведь сам об этом просил. Ну, что-нибудь у него отрезать. А денег за картину я так и не получил. Напрасно испачкался.

Буфо выплюнул зубочистку, взял со стола дротики и с расстояния в десять шагов стал кидать ими в круглую мишень, висящую на стене. С меткостью у Буфо было все в порядке. Из восьми брошенных дротиков, четыре попали в девятку и десятку. Буфо вытащил дротики из мишени, отступил на прежнюю позицию.

– Волнуешься? – спроси он.

Донцов не сразу понял вопрос, а когда понял, не стал отвечать.

– Возможно, нас не сегодня, так завтра подстрелят, – Буфо метнул дротик и попал в яблочко. – А ты даже не волнуешься?

Буфо положил дротики, вытащил из-за стоявшей на полу картины пневматический пистолет, вставил в ручку обойму с шариками и баллончик со сжатым воздухом. Поставив на картины коробку из-под пиццы с кругом посередине, выпустил в нее все десять зарядов. Как всегда, Буфо был точен.

– Я так понял, что сначала надо передать деньги клиентам, – Буфо снова стал заряжать пистолет шариками. – Бареша и хотя бы одного из его друзей нужно взять живыми. И в таком виде, чтобы они еще могли говорить. Ну, какое-то время. Так?

– Так, – кивнул Донцов.

– Вы еще не видели, как я стреляю с левой? – Буфо заряжал пистолет, набирая пластмассовые дробинки из пакетика. – Про таких, как я, говорят: он человек, у которого обе руки – правые.

Буфо установил коробку, отступил на самую дальнюю дистанцию, к противоположной стене комнаты, переложил пневматический пистолет в левую руку.

– Ну, теперь смотрите.

Буфо вскинул руку с пистолетом. Дробины разорвали картон точно в середине рисунка. Десять дырок одна рядом с другой. Буфо ждал похвалы.

– Дай-ка я попробую.

Донцов встал, отошел к стене. Буфо зарядил пистолет, вставил в рукоятку новый баллончик с углекислым газом, поставил на место испорченной коробки целую. Донцов поднял левую руку, одну за одной выпустил в коробку десять дробинок, целя в середину круглого рисунка. Но заряды разошли по периметру. Центр коробки оказался разорванным лишь в двух местах.

– М-да, – сказал Буфо. – С левой у вас не все в порядке.

Донцов сел на диван, и долго смотрел, как за стеклянной стеной, похожей на магазинную витрину, сгущаются синие вечерние сумерки. Затем встал, надел пиджак, вышел на балкон. Здесь дул холодный ветер и накрапывал дождь.

Обхватив ладонями железные перила, Донцов долго смотрел вдаль, где зажглись фиолетовые огоньки на бульварном кольце. Отсюда роскошный вид: видна даже зеленая крыша Гранд Опера. Одно плохо: в Париже абсолютно за все надо платить, в том числе за вид из окна. Это город, где легко потрать деньги и трудно их заработать. – Есть, – Буфо высунул голову на балкон. – Есть объявление. Поступило на сайт семь минут назад.

Колчин вернулся в комнату, сел на диван, наклонился к компьютеру, прочитав на экране пару строк: «Принимаю подержанные виолончели с дефектами грифа и деки для последующей реставрации. Оплата умеренная. Современными музыкальными инструментами не интересуюсь». Далее следовал адрес электронной почты. Донцов дал ответ: «Вы только реставрируете инструменты или их покупаете?». В центре поймут, что нужное объявление прочитали, а Донцов и Буфо вылетают на место уже сегодня.

Донцов закрыл компьютер, поднял голову, окинул взглядом Буфо. Художник разволновался. Его бледная физиономия сейчас порозовела.

– Ну, порядок, – мигнул одним глазом Донцов. – Дело начинается послезавтра в семь. Мы успеем на последний рейс.

 

Глава шестая

Замок «Водичков», 6 октября.

Из Праги до замка «Водичков» около часа пути. Колчин и Донцов прибыли на место с тем расчетом, чтобы в запасе оставался какой-то минимальный запас времени.

Музейный комплекс расположился на холме, дорога огромным штопором поднималась вверх и заканчивалась плоской асфальтированной площадкой перед воротами замка, оборудованной для стоянки больших туристических автобусов. Сейчас здесь стояло два легковых автомобиля и фургон «Фольксваген» с логотипом пражского телефонной службы на кузове. Сувенирная лавка и стеклянный павильон кафе заперты. Не видно ни одного человека.

Сидевший за рулем Колчин остановил «Фиат» в двадцати метрах перед воротами, посмотрел на часы. Впереди еще четверть часа томительного ожидания. Тяжелые тучи спустились совсем низко, в мокром асфальте отражалось серое небо.

– С погодой нам точно повезло, – усмехнулся Колчин.

– Еще бы, – машинально ответил Донцов. Он сидел впереди, рядом с водителем, чемодан со «смешными» деньгами лежал на коленях. Донцов провожал взглядом дождевые капли, сползающие по лобовому стеклу, и разглядывал ворота замка, сваренные из железных листов и сверху обшитые деревом. Вчера он познакомился с Колчиным и Пачеком, которых видел впервые в жизни. На конспиративной квартире, что возле Национального музея, они совещались около трех с половиной часов без перерыва. Утром через посольского связного Пачек получил короткие инструкции из Москвы, которые оставляли возможности для самостоятельных решений и импровизации.

Группе предписывалось выйти на встречу с заинтересованными лицами, вручить им деньги, получив взамен списки русских агентов нелегалов и еще какие-то документы, которые обещал принести Бареш. Затем начинается силовой этап акции. Учитывая опасность Бареша и управляющего музеем Яночки, нужно соблюдать крайнюю осторожность. Центр ставил задачу выяснить личность загадочного пана Петера. А также установить всех возможных сообщников Бареша и Яночки.

Без десяти минут семь Донцов вытащил из кармана мобильный телефон, нажал кнопку. Голос Пачека звучал ровно и спокойно.

– Все в порядке, – сказал Пачек. – Мы работаем внутри. Давайте проверим микрофоны.

В воротнике шерстяной куртке, которую надел Донцов, был вшит миниатюрный радиомикрофон. Такой же микрофон вшили в воротник плаща Колчина. Негромким голосом Донцов вслух досчитал от одного десяти, поднес к уху трубку мобильного телефона.

– Как слышно?

– Без помех, – ответил Пачек. – Желаю удачи.

Донцов сунул телефонную трубку в карман, снова посмотрел на часы. Бареш должен появиться через четыре минуты. Донцов молчал, потому что все слова уже были сказаны. Дождь сильнее застучал по крыше автомобиля, черная туча, выплыв из-за крепостной стены, заслонила собой небо. Потемнело, будто наступил поздний вечер.

Пять минут восьмого Бареш вышел из калитки, проделанной в воротах, увидел бордовый «Фиат» и замахал рукой. Без головного убора, в черном дождевике из-под которого торчал белый воротник сорочки, Бареш напоминал католического священника. Колчин и Донцов вышли из машины, и заспешили к воротам. Именно в эту минуту дождь припустил с новой силой. Бареш пожал гостям руки: – Знакомьтесь. Это господин Эдвард Лэнд, – представил Донцова Колчин. – А это пан Бареш.

Мясистое лицо Бареша расплылось в улыбке. Он обеими руками схватил ладонь Донцова и с чувством потряс ее.

– Очень приятно, – сказал Бареш, он распахнул калитку в воротах, пропустил гостей вперед и остановился. – Господа, вам не о чем беспокоиться. Вот увидите, все будет хорошо. Пан Петер порядочный человек.

– Не сомневаюсь, – сказал Донцов. – Здесь романтическое место.

– И очень спокойное, – добавил Бареш. – Раньше перед крепостными стенами был ров, но его засыпали. Деньги при вас?

Вместо ответа Донцов чуть приподнял увесистый чемодан. Здесь, под крепостными воротами, было сухо. Донцов стер с лица дождевые брызги.

– Прекрасно, – сказал Бареш. – Вы вооружены?

– У меня пистолет, – ответил Донцов.

– Оружие придется оставить наверху, – улыбка сошла с лица Бареша. – Иначе ничего не получится. Не волнуйтесь, вам здесь не угрожает никакая опасность. Это лишь мера безопасности. Так будет спокойнее и вам и пану Петеру. Договорились?

– Хорошо, – кивнул Донцов.

– Тогда пойдемте, – забежал вперед Бареш.

Пройдя под воротами, они оказались в квадратном дворе, вымощенном каменными плитами и обсаженным по периметру кустами шиповника. Впереди крепостная стена, справа какие-то приземистые одноэтажные постройки с воротами и темными окнами, то ли конюшни, то ли дом для слуг. Справа поднимался портал замка, украшенный рельефными фигурами двух всадников в рыцарских доспехах, поднимающих в руках древний земский герб: капустный лист на рыцарском щите. Перед каменным крыльцом замка на высоких постаментах из полированного гранита стояли каменные фигуры плачущих дев в ниспадающих одеждах. Колчин и Донцов, изучившие территорию по буклетам и фотографиям, неплохо ориентировались на местности. Бареш повернул направо, к замку. – Здесь темно, идите за мной. Пожалуйста, не оступитесь.

Бареш поднялся на крыльцо, остановился перед высокими, в два человеческих роста, арочными дверями, потянул за ручку в виде кольца. Когда одна из дверей распахнулась, первым вошел в помещение, очутившись в тесном предбаннике. За первой дверью была вторая, точно такая же.

То ли в замке экономили электричество, то ли полумрак здесь считали частью мрачного средневекового интерьера, но первый зал освещали всего два тусклых светильника. В их свете можно было разглядеть широкую прямую лестницу, уходящую наверх, в кромешную темноту, две колонны и каменные стены, увешанные скрещенными мечами и щитами.

– Это рыцарский зал, – объявил Бареш и показал рукой вперед.

Там, в углу зала стоял огромный комод ручной работы. Бареш подошел к комоду, выдвинул верхний ящик.

– Прошу вас, положите оружие сюда, – сказал он. – В замке никого нет. Кроме вас и меня. Пан Петер не вооружен, и я тоже.

Донцов вытащил из внутреннего кармана самозарядный пистолет чешского производства «Взет – 52», положил его в ящик. Бареш виновато потупил взгляд, шагнул к Колчину.

– Простите, но я должен вас обыскать.

– У меня нет оружия, – сказал Колчин.

– Я хочу в этом убедиться. Не волнуйтесь, я понимаю, с кем имею дело. Понимаю, что вы за люди. Но вас здесь никто не обидит. Я отвечаю за вашу безопасность головой. Это ведь в моих интересах.

– Хорошо, что вы это понимаете, – отозвался Донцов. – Наша безопасность – это баша безопасность.

Бареш быстро прощупал карманы Колчина, запустил руки под плащ, убедился, что за поясом нет пистолета. Присел на корточки, пошлепал ладонями по карманам брюк, по бедрам, по голеням. Бареш выпрямился, подошел к Донцову.

– Теперь ваша очередь.

Донцов кивнул. Бареш повторил только что проделанные манипуляции и, кажется, остался доволен результатом обыска: его не обманули. Кроме того пистолета, что лежал в ящике комода, гости ничего не принесли.

– Пожалуйста, за мной, сюда, – сказал Бареш.

 

С раннего утра Пачек и Буфо были на ногах. Переодетые в синие комбинезоны и фирменные шапочки служащих государственной телефонной компании, на фургоне «Фольксваген» они подъехали к подножью холма, на котором стоял музей. Будка телефонной подстанции находилась в укромном тихом месте, метрах в пятидесяти от шоссе, за развесистой старой ивой, закрывающей обзор со стороны дороги.

Буфо пневматическими ножницами срезал навесной замок с железной двери. Пачек вошел в будку, распотрошил толстый кабель на отдельные провода, прозвонил телефонные линии, пока не нашел нужный провод. Он удалил пластмассовую и бумажную оплетку на уровне земли, затем подсоединил к проводу прибор акустического зашумления, работающий на портативном аккумуляторе. Пачек вытащил из кармана мобильный телефон, набрал номер музея. Кто-то снял трубку, сквозь треск помех можно было расслышать мужской голос, однако слова оставались неразборчивыми.

– Але, але, – прокричал Пачек в трубку. – Это беспокоят из телефонной компании…

Мужчина что-то прокричал в ответ. Пачек нажал на отбой. Хорошая работа. Телефонная линия не выведена из строя, на помехи настолько сильные, что переговорить с кем-то из работников музея невозможно. Шумы исчезнут сами собой, когда сядет аккумулятор, то есть через десять-двенадцать часов. Пачек замаскировал генератор зашумления землей, Буфо повесил на будку новый замок. Они вернулись в фургон, взяв обратное направление, поехали в сторону Праги.

Остановились возле похожей на аквариум забегаловки, съели по большой порции кнедликов с гуляшом и подливкой. Пачек опрокинул две кружки слабо алкогольного пива, Буфо позволил себе рюмку «бехеровки». Он хмурился, помалкивал и сосредоточено жевал говядину, повесив нос над тарелкой. Закончив с едой, вышли из закусочной, сели в фургон и поехали в замок. К дому, на первом этаже которого располагалась контора музея, а на втором и третьем жили служащие, прибыли в десятом часу. Погода испортилась, пошел дождь.

Пачек переступил порог приемной управляющего, но Яночки не оказалось на месте, он уехал в Прагу по делам. В его кресле сидел лысый полный мужчина, назвавшийся заместителем управляющего паном Шпалой. Пачек развернул бумажку, положил перед Шпалой наряд и попросил расписаться внизу.

«Мы не вызывали мастеров с телефонной станции», – покачал головой Шпала, но в бумажке расписался. «Если вы не хотите, чтобы мы ремонтировали линию оставайтесь со своими помехами, – Пачек сунул бумагу в карман комбинезона и шагнул к двери. – Сами лазайте по всему вашему музею, ищите повреждения в линии. А мы уедем».

Шпала снял телефонную трубку, приложил ухо к мембране и долго слушал треск, через который едва пробивался длинный гудок.

«Ремонтируйте, – он пожал круглыми плечами. – Я разве возражаю? А надолго это… Ну, ваш ремонт?» «Как получится», – ответил Пачек. «Ремонтируйте, – вздохнул Шпала. – Административный корпус – это здесь. А музей – вон он. Сегодня посетителей нет. Но вы должны все закончить до восьми вечера». «До восьми успеем», – ответил Пачек. Осмотр административного корпуса телефонисты закончили через два часа, но повреждений в кабеле, сколько не искали, так и не обнаружили.

После полудня перебрались в музейный комплекс. В провожатые телефонистам Шпала выделил высокую костлявую женщину неопределенных лет, сказав, что она все покажет и объяснит на месте, если будут вопросы. Как выяснилось позднее, женщина приглядывала за садовниками и совершенно не разбиралась в телефонных схемах и устройстве сетей. Она моталась за телефонистами по всем уголкам музея, отпирала двери служебных комнат, подвалов и коридоров. К обеду, утомившись от долгой беготни, она объявила, что вернется часа через полтора, когда покормит детей, и ушла.

Пачек и Буфо, оставшись без присмотра, поднялись на крепостную стену, с высоты осмотрели окрестности. Отсюда виден дом, где находится контора музея, хорошо просматривается и внутренний двор. Людей нет, только два садовника, не прячась от дождя, какают внизу тачку, подсыпают торф под кусты шиповника и закрывают на зиму пленкой чахлые кустики роз.

Буфо спустился к фургону, вытащил длинную коробку, в которой завернутые в газеты лежали самозарядный карабин с оптическим прицелом, бинокль и три пистолета. Он поднял коробку на крепостную стену и долго выбирал удобное место, с которого хорошо простреливался внутренний двор музея.

 

Буфо остановил выбор на башенке над воротами в крепость. С этой позиции до любой точки во дворе не более двухсот двадцати метров. По большому счету, и оптика не нужна. Стрелка трудно заметить снизу.

Пачек тем временем осмотрел служебные помещения на первом этаже, нашел трансформатор и распределительный щит, через который снабжался электричеством не только музей, но и жилой дом. Если оба рубильника перевести в крайнее нижнее положение, без электричества останется весь музейный комплекс.

Вооружившись биноклем, Пачек поднялся на крепостную стену и стал наблюдать за окрестностями. В половине четвертого вечера приехала машина, из которой выбрался управляющий Яночка и какой-то незнакомый человек в шляпе и плаще. Пачек решил, что незнакомец – это и есть тот самый пан Петер, на которого затеяли охоту. Спутники скрылись в конторе. Спрятав коробку в нише, Буфо и Пачек спустились вниз и перекусили бутербродами в комнате для служебного персонала.

Женщина вернулась только в пять вечера, спросила, как дела и снова удалилась, напомнив, что работу нужно закончить не позднее восьми, в это время она вернется запереть калитку в воротах и включит сигнализацию.

Буфо остался внизу разыгрывать из себя телефонного мастера, Пачек снова забрался на стену и продолжил наблюдение. Каждый час он связывался с Донцовым и ему, как резиденту группы, докладывал обо всех перемещениях в музейном комплексе. В половине шестого рабочий день садовников подошел к концу. Они бросили под навесом тачку и лопаты, в служебном помещении переоделись в цивильную одежду, сели в машину и укатили в город. Ровно в шесть приехал Бареш, он потоптался возле конторы и зашел в дом. В шесть тридцать Бареш и незнакомый мужчина, приехавший с Яночкой, вышли из конторы, через ворота прошли на территорию музея и скрылись за дверями замка. Незнакомец нес портфель, на вид довольно тощий. Сам Яночка так и не высунул носа из конторы.

Наверху дул холодный ветер, дождь то прекращался, то снова принимался. Пачек замерз и промок, но если впереди важное дело, неприятные ощущения пропадают сами собой. Вчера, когда были переданы последние инструкции из Москвы, он воспарял духом. План был простым, под стать тем, что придумывал сам Пачек. Когда внизу, на стоянке для туристических автобусов, остановился «Фиат», Пачек проверил связь с Донцовым, убедился, что микрофоны исправны. Вытащив из коробки два пистолета, Пачек сунул оружие под комбинезон, по винтовой каменной лестнице спустился вниз, в служебную комнату, где сидел мрачный и сосредоточенный на своих мыслях Буфо.

«Пора начинать», – сказал Пачек. «Это можно», – отозвался Буфо.

Он вышел из комнаты, пересек двор, поднялся на крепостную стену, зашел в открытую башню над воротами, где был спрятан карабин, вытащил оружие и навинтил на ствол глушитель. Он натянул на голову шерстяную шапочку, вставил в ухо наушник, чтобы слышать переговоры, которые будут вести Донцов и Колчин. Буфо высунул голову из-за стены и стал смотреть на двор. Пачек через окно видел, как Колчин и Донцов в сопровождении Бареша прошли от ворот к замку и скрылись за парадной дверью. Он вышел из служебной комнаты в коридор, свернул за угол. В торце коридора находился распределительный щит. Здесь боевой пост Пачека.

Через наушник он слушал разговор, происходивший в рыцарском зале. Бареш настоял на том, чтобы Донцов оставил оружие в ящике комода. Тут не было ничего неожиданного. Когда Донцов или Колчин разберутся в ситуации, один из них должен произнести фразу: «Господа, я всю жизнь мечтал побывать в средневековом замке». В этот момент Пачек тянет вниз ручки рубильников, вырубает свет в замке и в конторе.

В темноте невозможно проверить деньги, все действующие лица должны будут выйти во двор, здесь хоть не очень светло, но можно отличить доллары от резаной бумаги. Буфо из своей башенки снимет Бареша прицельным выстрелом. Тут Пачек выходит на двор, передает пистолеты Донцову и Колчину, подгоняет фургон прямо к воротам, труп Бареша грузят в грузовой отсек. С незнакомцем все ясно, его тоже бросают в фургон и вывозят в пригород Праги, на тарный склад. Там в течение ночи его допросят, затем нужно будет избавиться от тела.

Но что делать с Яночкой? По всем расчетам управляющий музеем должен присутствовать при разговоре с покупателями, но он сидит в конторе и, кажется, не собирается оттуда вылезать. Видимо, телефонистам предстоит вернуться в контору, заставить Яночку сесть в фургон. Если Яночка заупрямится, пристрелить его на месте.

Пачек стоял в конце длинного коридора, у электрощита, слушал в разговор и ждал.

 

Бареш обогнул лестницу справа. Колчин и Донцов, озираясь по сторонам, направились следом за ним. Под лестницей находилась двухстворчатая дверь с табличкой «вход запрещен». Толкнув створку двери, Бареш снова предупредил гостей, чтобы те двигались осторожно, не оступились. Оказавшись на тесной площадке, огороженной перилами, Бареш стал медленно спускаться вниз.

Лестница высокая, если человек плотной комплекции, вроде Бареша, оступится и загремит вниз, врач понадобился только, чтобы выписать справку о смерти. Донцов с чемоданов в руке шел вторым, за ним шагал Колчин. Деревянные ступеньки поскрипывали, хлипкие перила дрожали. Лестница оказалась длинной, в четыре марша.

В подвале пахло гнилью, винным грибком. Бареш задышал тяжело, с присвистом. Здесь, внизу, было еще темнее, чем в рыцарском зале.

Сверху на длинном шнуре свисала единственная лампочка в металлическом колпаке. Потолок комнаты, стены, углы тонули в темноте, поэтому трудно было представить размеры помещения. Пол оказался не каменным, а земляным. Посередине комнаты, точно под лампочкой, стоял длинный стол, за которым сидел незнакомый человек. Темно зеленый плащ, шляпа, тень которой закрывает все лицо. Других стульев или скамеек не видно. Донцов подумал, что гостям придется стоять перед этим человекам, словно просителям в кабинете чиновника.

Человек в шляпе словно угадал эти мысли. Он поднялся из-за стола, отодвинул стул: – Здравствуйте, господа. Можете называть меня Петер.

Донцов и Колчин подошли к столу. Петер нагнулся, вытащил из-под стола портфель и толстой кожи с потертыми углами, расстегнул замочки. Он выложил на стол конторскую папку, развязал тесемки.

– Здесь документы, которые оставил мне по наследству человек, который всю сознательную жизнь работал на русских. Все его контакты, неотправленные шифровки и другие ценные бумаги. Много документов, очень много. Но, главное, здесь содержится полный список русских агентов. Есть копии агентурных расписок. Восемь нелегалов ушли на заслуженный отдых, другие и поныне сотрудничают с русскими. Вы можете взглянуть на бумаги, когда я увижу деньги.

Донцов поставил на стол чемодан, расстегнул замки. Пан Петер взял в руки пачку сто долларовых банкнот, вытащил верхнюю купюру, долго рассматривал ее на свет, тер слюнявыми пальцами и снова смотрел на свет. Затем он вытащил несколько пачек со дня чемодана.

Когда глаза Колчина привыкли к темноте, он разглядел два ряда шестиугольных колонн, подпирающих невидимый потолок. Справа – каменную стену, в стене темнели два низких дверных проема, напоминающие широкие крысиные норы. В правой стене тоже виднелась то ли дыра, то ли дверь. Видимо, из этого подвала во все стороны расходились подземные коридоры. Те самые галереи, пришедшие в негодность, с осыпавшимися стенами и сводами, о которых рассказывал Пачек. – Почему купюры старого образца? – спросил пан Петер.

– Не знаю, – ответил Донцов. – Вы понимаете, что это не мои личные сбережения. Это казенные деньги.

– Ладно, – сказал пан Петер. – Старые, новые… Не имеет значения.

Донцов наклонился над папкой, бегло просмотрел бумаги.

– Я бы хотел знать, как оказался у вас список русской резидентуры? – спросил он.

– Врать не хочу. А правду сказать не могу.

 

Буфо проторчал на крепостной стене всего полчаса, но успел замерзнуть. Здесь, наверху, дул пронзительный порывистый ветер, а дождевые капли падали на лицо и катились за воротник куртки. Буфо приложился к металлической фляжке с водкой, в желудке разлилось тепло. Но кисти рук задубели, пришлось греть ладони, засовывая их под комбинезон. Буфо боялся, что пальцы сделаются непослушными и он промажет, пуля пролетит именно в тот момент, когда нужно бить в яблочко.

По всей длине крепостной стены была устроена пешеходная галерея шириной в полтора метра, вымощенная плитами. По обе стороны галереи поднимались стены из природного камня, достигавшие плеча. Из башенки над воротами Буфо наблюдал за внутренним двором. Затем, пригнув голову, чтобы оставаться незамеченным снизу, совершал короткую перебежку до угла стены. Оттуда виден дом, на первом этаже которого помещается контора музея.

Буфо не должен прозевать момента и быть наготове, если из конторы появится Яночка. Буфо позволит управляющему прошагать три сотни метров и прикончит его в тот момент, когда Яночка окажется на асфальтовом пятачке перед воротами. Чтобы наверняка…

Одновременно Буфо должен следить и за парадным крыльцом замка, не прозевать свою цель. Конечно, у него только два глаза, а не четыре, но следить сразу за двумя объектами не трудно. Нужно только не щелкать клювом, а бегать вперед-назад, от башенки до угла, как челнок, и тогда все получится. Через наушник Буфо слышал разговор, которой вел Донцов и человек, представившийся паном Петером, но не вникал в смысл беседы. Ясно одно: все идет по сценарию, развязка близка.

В очередной раз Буфо высунул голову из-за крепостной стены, бросил взгляд на двор: никого. Он поставил карабин, добежал до угла, выглянул из-за стены. Из конторы на улицу вышел заместитель управляющего Шпала. Встав под козырьком подъезда, Шпала прикурил сигарету. Видимо, ему не хотелось выходить под дождь, идти в замок и выяснять отношения с телефонистами. Шпала посмотрел на небо, бросил окурок в урну и убрался обратно в дом.

Буфо присел на корточки, полез в нагрудный карман комбинезона. На дне фляжки еще плескалась водка, он отвинтил крышку и сделал пару глотков. Буфо поморщился, спрятал фляжку в карман и заспешил обратной дорогой. Дошагав до башенки, остановился, посмотрел вниз. Никого.

Тут Буфо услышал какой-то звук за спиной. Звук странный, будто камешек покатился вниз по ступеням лестницы. Буфо оглянулся.

– Эй, кто тут? – спросил он.

Молчание. Если свернуть за угол, попадешь на винтовую каменную лестницу, которая спускалась к воротам. Там, внизу, незапертая дверь, через которую можно попасть во внутренний двор замка. Буфо вытащил наушник из уха, прислушался. Но услышал лишь равномерный шум дождя, падающего на жестяную кровлю башни. Буфо повернулся лицом к лестнице, сделал несколько шагов вперед, повернул за угол.

Здесь темно, запросто можно оступиться и кубарем полететь с лестницы.

Буфо запоздало вспомнил, что не принес наверх электрический фонарик. И тут он увидел прямо перед собой темный силуэт человека, шагнувшего из-за угла. Яночка… Откуда он здесь? Человек вскинул руку, Буфо увидел, как тускло блеснула сталь охотничьего ножа. Буфо не успел увернуться, только шагнул назад.

Клинок ударился в левую сторону груди. И попал острием во фляжку из нержавейки, соскользнул вниз.

Нож располосовал рабочий комбинезон. Буфо устоял на ногах, он хотел метнулся назад, к тому месту, где оставил карабин и пистолет. Но тут же получил сокрушительный удар кулаком в лицо. На пару секунд Буфо ослеп от боли. Сила удара вытолкнула его на пешеходную галерею. Он упал спиной на мокрые камни, ударился головой о стенку. Не успев придти в себя, Буфо получил пару ударов носком ботинка в шею и в нижнюю челюсть. И тут нападавший повалился на Буфо сверху, тяжелый, словно каменная глыба. Буфо открыл глаза, он чувствовал, как рот наполняется горячей кровью, сочащейся из рассеченных губ.

Яночка расставил ноги и сжал бедрами грудь Буфо. Нож взлетел вверх и стал опускаться точно на горло. Буфо успел вскинуть руки, остановил движение ножа, отчаянно ухватился сначала одной, затем другой пятерней за предплечье Яночки. Музейщик тяжело запыхтел, оскалил зубы и зарычал, как зверь. Дождевые капли летели в лицо Буфо, попадали в раскрытые глаза. Он извивался, отталкивался подметками ботинок, стараясь выползти из-под проклятого тяжеловеса.

Обеими ладонями он держал Яночку за предплечье правой руки, сжимающей нож. Но силы были не равны. Яночка наваливался на противника грудью, острие клинка медленно, сантиметр за сантиметром, приближалось к горлу Буфо. Яночка пыхтел, задыхался от натуги, он открывал рот, высовывая кончик языка.

Слюна капала с нижней губы. Буфо не понимал, что происходит. Он только успел подумать о том, что Пачек вчера поминал в разговоре какие-то подземные ходы, устроенные под музеем в незапамятные времена. Теперь ясно, о чем речь. Из конторы никто не выходил. Значит, управляющий музей попал сюда не иначе как через подземный тоннель, соединяющий контору и замок.

Яночка свободной рукой обхватил горло Буфо, стал пальцами сдавливать кадык, норовя вцепиться в него мертвой хваткой и разорвать. Но пальцы скользили по мокрой коже. Буфо стал давить нижней челюстью на руку музейщика, но этот прием помогал слабо. Тогда Яночка резко дернул вверх руку с ножом, освободился от рук Буфо и тут же нанес новый удар. Буфо схватился ладонью за клинок ножа, Яночка снова дернул руку вверх. Буфо еще не почувствовал боли, но увидел свою глубоко порезанную ладонь, указательный палец повис на куске кожи. А безымянного пальца, кажется, и вовсе не было.

На секунду он потерял сознание, но через мгновение пришел в себя, почувствовав, как клинок входит ниже горла, меж ребер. Буфо дернулся всем телом, стремясь последним отчаянным усилием сбросить с себя противника. Но закашлялся, захлебнулся нахлынувшей кровью. Теперь Яночка, уже не испытывая активного сопротивления, продолжал мять, сдавливать пальцами горло противника.

Воздуха не хватало, Буфо хрипел и задыхался. Истекая кровью, он с каждым мгновением терял силы и уже не пытался выползти из-под Яночки. …Буфо лежал спиной на мокрых каменных плитах. Капли дождя падали на лицо. Эти капли были горячими, жгли кожу, как кислота. Буфо отрыл глаза. Дождь был необычным. Красного, нет, темно бордового цвета. Сквозь эту бордовую пелену Буфо видел, что Яночка с ножом в руке стоит над ним. Но вот музейщик наклонился. Последнее, что почувствовал Буфо, это острый болезненный угол в левую сторону груди.

В сердце словно раскаленную иглу вогнали…

Яночка вытер окровавленный клинок о комбинезон Буфо. Сейчас он жалел, что потерял много времени, затеяв эту опасную возню. Надо было стрелять в противника с расстояния в один шаг, а не налетать на него с ножом. Этот субъект оказался жилистым и сильным малым, Яночка едва одолел его, насилу пришпилил.

Отдышавшись, он взял карабин с глушителем и, хватаясь одной рукой за стену, чтобы не упасть, стал спускаться вниз по крутым истертым ступеням.

 

Глава седьмая

Пачек стоял у распределительного щита и ждал. Время тянулось медленно, секунда гнала секунду, а минуты едва ползли, плавно перетекали в вечность. Пачек часто поглядывал на часы: семь двадцать, семь двадцать две… Резерв времени еще остается. Он боялся только одного: раньше срока появится та женщина, которую Шпала выделил в провожатые телефонистам, и тогда…

Господи, лишь бы она не пришла. Сама говорила: у меня дети, которых нужно кормить, у меня муж, которого нужно поить. Нет, крови не будет, но зачем нужно насилие, если можно обойтись без него? На непредвиденный случай в кармане Пачека имелась пара наручников. Женщину придется приковать к трубе, сунуть ей в рот тряпку. А ключи от стальных браслетов положить на письменный стол. На эту ерунду уйдет какое-то время, а Пачек не должен отходить от щита. Лишь бы она не пришла…

Полчаса назад в комнате административного персонала Пачек обнаружил металлический крюк в полметра длиной. Такими крюками садовники, днем работавшие на дворе, крепили к земле деревянные бруски, сооружая что-то вроде теплиц над розовыми кустами. Пачек решил воткнуть крюк в электрощит, а рубильник оставить в верхнем положении.

В этом случае произойдет замыкание, перегодят предохранители, все контакты полетят, оплетка проводов расплавится. Значит, восстановить подачу света в помещения без профессиональных монтеров не удастся. Как только Пачек наткнулся на железный крюк, он опрометью сбегал к фургону, натянул на руки перчатки из толстой резины.

Шпала утром сказал, что своего генератора здесь нет. Это хорошо. Наверняка работники музея воспользуются мобильным телефоном, вызовут полицию. Ну, полицейские, разумеется, приедут. И что? Как прикажете проводить осмотр места преступления, если нет света? На ощупь? Канитель надолго затянется. А до утра много воды утечет, все концы успеют спрятать. Пачек сунул в рот сигарету и прикурил от зажигалки. Разговор в замке продолжался, кодовых слов пока не произнес ни Донцов, ни Колчин. Они тянут время, стараются выяснить, нет ли рядом с Барешем и паном Петером других помощников. Если такие помощники существуют, что маловероятно, задача усложняется. Сделав несколько глубоких затяжек, Пачек поморщился, сигареты отсырели, табак стал кислить. Он выплюнул окурок, раздавил его подметкой башмака. В наушнике слышны слабые помехи. – Трудно судить о ценности бумаг, – говорил Донцов. – Но хочу надеяться, что информация стоит этих денег.

Отвечал не Бареш, а человек, назвавшийся паном Петером.

– Информация стоит дороже. Просто у меня скромный аппетит. Человеческий, а не людоедский.

– Возможно, возможно…

Пачек взглянул на часы: семь тридцать три. И тут заметил в конце коридора какое-то движение, тень легла на стену и тут же исчезла.

– Черт, она все-таки пришла, – прошептал Пачек. – Пришла…

Он сделал два шага вперед, хотел бросить на пол арматурный прут с крюком на конце, стянуть с правой руки резиновую перчатку. Но из-за угла коридора появился рослый мужик в джинсах и черном шерстяном свитере. Черт, это же…

Яночка вскинул карабин.

Пачек спиной отступил к электрощиту. За секунду он сумел оценить ситуацию. Ясно, вытащить пистолет он уже не успеет. Но вырубить свет можно. Пачек сделал обратный замах рукой, крюк повис на электрощите. Заискрила провода. Ярко вспыхнула и погасла лампочка под потолком.

Пачек даже не услышал выстрела, только лязгнул затвор самозарядного карабина. Пуля обожгла внутреннюю поверхность правого бедра, кровь фонтаном хлынула из лопнувшей артерии. Нога подломилась. Пачек присел на колени, зубами содрал с руки резиновую перчатку, достающую до локтя.

Яночка стрелял навскидку. Его и Пачека разделяли всего двадцать пять шагов, но Яночка ухитрился промазать.

Вторая пуля прошла мимо цели, просвистела над головой Пачека, выбила новый сноп искр из уже сломанного электрощита. Яночка поднял приклад карабина, прижал его к плечу. Искры летели из электрощита, как праздничный салют с ночного неба. За две секунды Пачек, стоя на коленях, сорвал с руки перчатку, засунул руку под комбинезон. Курок пистолета уже стоял на боевом взводе, оставалось выключить предохранитель и нажать на спусковой крючок.

Пачек выхватил пистолет, выключил предохранитель.

Не хватило одной секунды, чтобы опустить руку и выстрелить. Пуля толкнула Пачека в грудь. Он пальнул в потолок, на пол полетело стекло разбитого пулей плафона. Пистолет вывалился из раскрытой ладони, отлетел в сторону. Еще одна пуля вошла в живот Пачека. Он коротко вскрикнул, дернулся, повалился лицом на пол. Выставив вперед руку, попытался дотянуться кончиками пальцев до пистолета. Кровь моментально пропитала рубашку и комбинезон.

По доскам пола разливалась черная бесформенная лужа. Теперь Яночка понял, что сопротивление сломлено, бояться нечего и некого. Он больше не стрелял. Неторопливо подошел к своей жертве, носком ботинка отфутболил пистолет в угол. Из электрощита сыпались искры, они падали на спину Пачека, прожигали комбинезон. Пахло горелой пластмассой. Яночка наступил ботинком на пальцы лежащего на полу человека.

В наступившей тишине было слышно, как захрустели суставы, раздавленные массивным каблуком. Пачек не вскрикнул, он закрыл глаза, сжал веки. И так прикусил нижнюю губу, что лопнула слизистая, брызнула кровь.

Яночка выругался. Он опустил ствол карабина и трижды выстрелил в затылок своей жертвы. Яночка с усилием проглотил тошнотворный кислый комок, застрявший в горле, как затычка в бутылочном горлышке. Вытащив из кармана носовой платок, расправил его на ладони, тщательно вытер капельки пота, проступившие на лбу и щеках. Свернув платок, сунул его в брючный карман. – Пан Яночка, что тут случилось? Чем здесь пахнет?

Яночка вздрогнул от неожиданности, обернулся на женский голос, едва не выронил из рук карабин.

Электрическая проводка больше не искрила, сумерки сделались густыми, плотными. В конце коридора он разглядел лишь темные контуры женской фигуры. Значит, сейчас без десяти восемь. Пунктуальная Божена пришла, чтобы осмотреть помещения, запереть внутренние двери, калитку в воротах и включить сигнализацию.

По этой женщине можно часы проверять. Когда-то Яночка пошутил, дескать, пунктуальность погубит пани Божену. Сейчас эта убогая острота всплыла в памяти Яночки.

– Идите сюда, – приказал он. – Тут с человеком плохо. Телефонного мастера, кажется, ударило током.

– Ой, что вы говорите. А я иду через двор с ключами. Увидела вас в окне. А потом, смотрю, свет в окнах вдруг погас.

Женские шаги приближались.

Божена медленно шла по коридору, шаря рукой по стене, чтобы не оступиться впотьмах.

– Ой, забыла. У меня же с собой фонарик, – Божена остановилась, опустила руку в карман мокрого плаща. – Сейчас включу.

– Не надо ничего включать, – ответил Яночка каким-то сиплым, не своим голосом. – Не надо.

 

Когда свет в подземелье погас, дело близилось к концу.

Петер поставил на стол портфель, положил в него папку с документами. Он сдвинул шляпу на затылок и полностью сосредоточился на изучении стодолларовых купюр. Методично просматривал пачку за пачкой и, кажется, эта самодеятельная экспертиза могла продолжаться еще долго. Бареш не участвовал в беседе, за четверть часа он не произнес и десятка слов. Просто отошел в сторону, в тень, и с дистанции в десять шагов напряженно наблюдал за гостями и за своим хозяином. Он расстегнул пуговицы плаща, расслабил узел галстука, прислонился плечом к колоне.

Донцов и Колчин стояли в шаге от стола, напротив них слюнявил и тер пальцами купюры Петер. Колчин, не отрываясь, смотрел то на его руки, словно ждал какого-нибудь фокуса, то на физиономию Петера. Колчин думал, что мужики, вроде этого, нравятся женщинам. Выразительные серые глаза, волевой подбородок, прямой нос.

Донцов краем глаза следил за Барешем, готовясь произнести кодовые слова. Но свет погас без сигнала, в тот момент, когда этого никто не ждал. Лампочка в металлическом колпаке мигнула, и окружающий мир погрузился в кромешный мрак.

За короткое мгновение Донцов понял, что наверху случись что-то из ряда вон выходящее. Что-то такое, о чем подумать страшно.

Уже в темноте он резко выбросил вперед ногу, толкнул стол на пана Петера, но тот успел отскочить в сторону. На пол полетели раскрытый чемодан с деньгами и портфель, стол перевернулся на крышку. Колчин, стоявший слева, дернул Донцова за рукав, увлекая его за собой, в темноту.

– Уходи в дальний угол, – едва слышно прошептал Колчин на ухо Донцову. – Живо.

Справа грохнул выстрел. За ним другой, третий. Это Бареш выхватил пистолет и выстрелил в то самое место, на котором только что стояли его гости. Колчин повалился на земляной пол, перекатился с груди на спину и обратно на грудь. Донцов на карачках отполз за колонну.

– Где они? – крикнул Петер.

Бареш не ответил. Он замер на месте, выставил вперед руку с пистолетом и вслушивался в тишину, готовясь стрелять на звук. Донцов поднялся, прижался плечом к колоне, боясь споткнуться, сделал несколько осторожных беззвучных шагов к невидимому дверному проему в углу зала. Бареш сделал три выстрела в темноту. Пуля настигла Донцова в тот момент, когда он совершал короткую перебежку к следующей колонне.

Обожгло предплечье чуть ниже локтя.

Донцов вскрикнул, упал, тот же вскочил на ноги. Пуля просвистела слишком высоко, выбила из колонны каменную крошку, которая разлетелась по сторонам, больно оцарапала лицо. Донцов метнулся в угол зала, туда, где по его расчетам, должен находиться лаз в стене.

Бареш расстрелял в темноту последние патроны. Он понял, что подстрелил одного из визитеров, а может, подстрелил и второго. Насмерть? Если гости ранены, остается их добить. Дело не самое простое в такой-то темноте, зато почти безопасное, ведь противник не вооружен. Бареш выщелкнул использованную обойму, вставил в пистолетную рукоятку снаряженную обойму и передернул затвор.

Страха не было. Но Бареш вспотел от волнения, охватившего душу, от затхлой подвальной духоты. Воротник рубашки сделался сырым, сорочка прилипла к липкой груди и спине. Капли пота катились по лбу, щекам, щекотали верхнюю губу. Бареш облизал губы кончиком языка. Справа возился Петер, он ползал в темноте у перевернутого стола, он нащупывал и заталкивал в чемодан разлетевшиеся упаковки денег. Бареш осторожно шагнул вперед, остановился, прислушался.

Тишина, как на кладбище в рождественскую ночь. Колчин сидел на полу, прислонившись спиной к колоне, он вытащил из кармана стреляющую ручку. На вид это обычная перьевая ручка с колпачком. Для того чтобы произвести один выстрел, нужно отвинтить колпачок, вставить в корпус ручки малокалиберный патрон. Завернув колпачок, привести в боевое положение пружину. Затем прицелиться и отпустить пружину. Сейчас ручка заряжена, чтобы выстрелить, нужно лишь взвести и отпустить пружину.

Из стреляющей ручки можно убить человека лишь в том случае, если мелкокалиберная пуля войдет в какой-то жизненно важный орган, в артерию или в глаз. Беда в том, что из такого сомнительно оружия и белым днем едва ли попадешь в цель даже с короткой дистанции. Но если пуля все-таки достанет Бареша, хотя бы царапнет, можно воспользоваться мгновением. Броситься вперед, сбить его с ног и завладеть пистолетом. Бареш стоял с другой стороны колонны, его и Колчина разделяли десять-двенадцать метров. Колчин запустил руку во внутренний карман, вытащил бумажник. В отделении для мелких денег лежало два малокалиберных патрона. Он расстегнул клапан, вытащил патроны, один положил в рот, за щеку. Второй зажал губами.

Бареш не собирался палить в темноту, попусту расстреливая патроны. Он должен бить прицельно, наверняка. В кармане остается еще одна снаряженная обойма. Но только одна.

 

– Выходите, – крикнул Бареш. – Я не буду стрелять. Обещаю. Это какое-то недоразумение. Клянусь, мы просто поговорим. Потолкуем…

На эту примитивную хитрость никто не купился. Бареш сделал вперед еще пару шагов. Снова остановился. Колчин пошарил по земле рукой, нашел камушек, замахнулся и запустил его в черную пустоту. Услышав шорох, Бареш трижды выстрелил на звук. Пули выбили из стены каменную пыль.

Колчин с точностью до шага определил то место, где стоит Бареш. Пора – решил Колчин. Он выставил из-за колонны стреляющую ручку, спустил пружину. Сухо щелкнул выстрел.

Пуля просвистела у самого уха Бареша. Он отскочил в сторону, пригнулся. Сейчас Бареш всерьез испугался: только что его чуть не подстрелили, пуля пролетела в нескольких сантиметрах от виска. Но откуда у его противников оружие? Ведь он обыскивал гостей перед тем, как спуститься в подземелье. Бареш чувствовал себя обманутым и преданным. Колчин отвинтил колпачок ручки, вытащил зажатый губами патрон, вставил его в патронник, взвел пружину. Ручка готова к стрельбе.

Петер не собирался уходить, не собрав все деньги до последней пачки. Ползая на четвереньках, методично обшаривал ладонями пространство вокруг себя. К счастью, когда опрокинулся стол, пачки стодолларовых банкнот частью остались в чемодане, частью упали кучей, собрать их, даже впотьмах, особого труда не составило.

Бареш поднялся, прижавшись плечом к колонне, выставил вперед ухо. Уловив какой-то неясный звук, несколько раз пальнул в темноту, в то место, откуда раздался единственный ответный выстрел. Расстреляв вторую обойму, перезарядил пистолет. И снова тишина. Ни шороха, ни единого движения. Только Петер пыхтит где-то под столом.

Теперь, когда в запасе единственная обойма, нужно экономить каждый из этих несчастных девяти патронов. Бареш был готов поставить одну крону против десяти долларов, что подстрелил гостей. Но полной, окончательной уверенности в собственной победе еще не было.

– Эй вы, ублюдки, – крикнул Бареш и прижался к колоне. – Я здесь.

Он ждал стона, просьбы о помощи или выстрела, но никто не ответил на его крик. Бареш сделал осторожный шаг из-за колонны и тут с другой стороны прозвучал еще один выстрел. Пуля просвистела где-то рядом, над головой. Бареш отступил на прежнюю позицию, плюнул от злости себе под ноги. Кто-то из этих тварей жив. Кто-то один… И у него пушка. Донцов, передвигаясь то ползком, то на карачках, сумел добраться до подземной галереи, уходившей из зала куда-то в неизвестность, в пустоту. Здесь он попытался встать на ноги, но свод галереи оказался слишком низким. Тогда Донцов сел на рыхлую сырую землю и вытянул ноги. Стиснув зубы, чтобы не закричать от боли, стянул с себя шерстяную куртку на подкладке. Правый рукав сделался тяжелым и горячим, быстро пропитался кровью. Донцов бросил куртку в темноту, левой рукой освободился от пиджака, закатал рукав рубашки, ощупал неровные края раны.

Это не смертельно, но кровь хлещет, как из худой пожарной кишки. Пуля застряла между костей правого предплечья, чуть ниже локтя. Если ее не вытащить или, на худой конец, сейчас же не перевязать руку, кровотечение долго не остановится.

Колчин уже испытывал первую предательскую слабость от обильной кровопотери, перед глазами вертелся хоровод из цветных клякс. Раненая рука начала неметь, а здоровая левая рука плохо слушалась. Он расстегнул пуговицы рубашки, сбросил ее с себя, выдрал рукав. Действуя зубами, наложил оторванный рукав рубашки выше локтя, что есть силы, затянул узел.

Петер, убедившись, что собрал все деньги, щелкнул замками чемодана, вскочил, подхватил портфель и чемодан.

– Уходим, – крикнул он.

Пригнувшись, чтобы не угодить под пулю, заспешил к тому месту, где по его расчетам, должна начинаться лестница. Бареш стал отступать спиной к лестнице, на ходу он трижды выстрелил. Колчин вытолкнул языком изо рта последний патрон, вставил его в ручку, завинтил колпачок, взвел пружину. Он высунул голову из-за колонны, по всполохам одиночных выстрелов определил то место, где находится Бареш. Теперь остается только попасть в цель.

Колчин опустил локоть на землю, налег на него корпусом, чтобы ручка не гуляла из стороны в сторону. Он отпустил большой палец, которым придерживал пружину. Выстрел. Ни крика, ни стола. Только громкие шаги поднимающихся по лестнице людей. Кажется, он промазал. Точно, промазал. Теперь, если Бареш вдруг вернется сюда с фонариком, он спокойно пристрелит и Колчина и раненого Донцова.

Грянули два ответных выстрела. Колчин снова спрятался за колонну. Шаги поднимались вверх, становились все тише. Откуда-то сверху в подземелье проник едва различимый серый свет. Отступая, Бареш несколько раз сверху пальнул в темноту, расстреляв всю обойму.

Хлопнула дверь, и снова вокруг непроглядный густой мрак.

– Ты как? – крикнул Колчин.

– Так себе, – тихо отозвался Донцов.

 

Донцов и Колчин рискнули подняться наверх только через четверть часа после того, как в подземелье отгремели выстрелы.

Пистолет никем не тронутый лежал в верхним ящике комода. Колчин стянул плащ, помог Донцову просунуть в рукав простреленную руку. Во дворе замка царила такая же непроглядная темнота, как в подземелье. Дождь лил стеной, небо полосовали голубые линии молний. Гром отзывался дальним глухим эхом. Через калитку в воротах спутники выбрались на асфальтовую площадку, где оставили «Фиат». Донцов сел на заднее сидение, Колчин вложил в его целую левую руку снятый с предохранителя пистолет, вытащил из ящика для перчаток фонарик и ушел.

Донцов сидел в машине, прислушиваясь к звукам внешнего мира. Дождевые капли без остановки барабанили по крыше автомобиля, по капоту, по стеклу, но Донцову казалось, что где-то рядом бежит табун диких обезумивших лошадей. Копыта стучат по земле, вот-вот лошади повернут на него и затопчут насмерть. Донцов разжал дрожащие пальцы, пистолет упал под ноги.

Голова запрокинулась назад, он потерял сознание. Донцов пришел в себя, глянул на светящийся циферблат часов и подумал, что он находился в обмороке двенадцать десять минут. Рукав плаща сделался горячим и влажным, кровь капля за каплей сочилась из плащевки, падала на резиновый коврик. От потери крови Донцов ослабел. Он поднял вверх раненую руку, одернул рукав, ощупал рану. Кровотечение ослабло, но совсем не остановилось. Еще через пять минут вернулся Колчин, сел за руль, рванул машину с места.

– Потерпи, – сказал Колчин. – Минут за сорок доедем до врача.

– Нет и нет. Мне нельзя к врачу с огнестрельным ранением. И в посольство нельзя.

– Тебе без врача нельзя, – ответил Колчин.

Донцов испытал новый приступ головокружения, он боялся, что снова лишится чувств. Но на этот раз обморок продлится дольше, Донцов очнется совсем слабым и больным. Шага не сможет сделать без посторонней помощи. Чтобы не очутиться в новом нокауте, Донцов попросил у Колчина мятные таблетки, сунул пару штук под язык. Кажется, стало немного легче. Колчин гнул машину по узкой дороге, сквозь темную стену дождя, сквозь мрак. Минут через десять впереди показались огни шоссе.

Колчин вздохнул с облегчением, вытер рукавом мокрый лоб.

– Как там, в замке? – Донцов решил, что сейчас уже можно задавать вопросы. – Что с Пачеком и Буфо?

– Убиты, – не поворачивая головы, ответил Колчин. – Буфо лежит на стене, у него несколько ножевых ран в груди и перерезано горло. Пачек внизу, в служебном помещении. Ему несколько раз выстрелили в затылок. Пули прошли навылет. У Пачека сильно изуродовано лицо. И еще в коридоре женщина. Видимо, сотрудница музея, она стала свидетелем убийства Пачека. Я споткнулся об нее, когда шел от дверей в торец коридора.

– А женщину как…

Донцов не договорил, он неловко пошевелил раненой рукой, все тело прострелила острая боль, от которой в глазах потемнело.

– В смысле, как ее кончили? – переспросил Колчин. – Размозжили голову карабином. Удары были такой силы, что деревянный приклад раскололся в щепки. Видно, Яночка постарался. Еще тот бугай, силы на троих хватит и еще останется.

– Машины Яночки и Бареша на месте?

– Машин на месте нет. Я думаю, что они смылись в большой спешке. Даже не потрудились порезать покрышки нашему «Фиату».

Минут через двадцать потянулись унылые пригороды Праги, застроенные типовыми панельными домами. Колчин, чтобы не остановила дорожная полиция, сбросил скорость.

– Нам следовало вывести трупы, – сказал Донцов. – И еще нужно было забрать фургон.

– Мало ли что нужно, – покачал головой Колчин. – Мы технически не могли этого сделать. Тут надо выбирать: или они или ты. Тебе помощь нужна больше, чем покойникам.

– И все-таки надо было забрать трупы, – упрямо повторил Донцов.

– Тела не смогут опознать. У наших людей не было при себе документов. При Пачеке только бумажник с деньгами, его я вытащил из кармана. Лицо Пачека – это кровавое месиво. А Буфо иностранец, здесь его никто не знает. И не узнает, даже если фотографию опубликуют в газете. Неопознанные трупы рано или поздно захоронят.

– А фургон? – спросил Донцов.

– Кузов пуст, – ответил Колчин. – Там нет специального оборудования. Нет ничего, что может вывести полицию на наш след. Фургон оформлен на имя одного пенсионера, который умер три месяца назад. Короче, все чисто.

Донцов хотел еще что-то возразить, но сил на споры больше не осталось. Он бросил в рот последние мятные таблетки, но эта хреновина уже не спасала от слабости. Ноги занемели, сделалось непослушным, а веки потяжелели. Голова кружилась так, будто ее отделили от тела, поместили в центрифугу стиральной машины и запустили агрегат на высоких оборотах. Чтобы не вырубиться и сохранить равновесие, Донцов вцепился здоровой рукой в спинку переднего сидения.

– У тебя есть еще таблетки? – спросил он.

– Кончились, – ответил Колчин. – Потерпи немного. Уже скоро будем на месте.

– Куда мы едим?

– Я же сказал, тебе нужно к врачу, – ответил Колчин. – У меня есть знакомый врач, чех.

– Ясно, какой-нибудь идиот, халтурщик, которого за неуспеваемость отчислили с ветеринарных курсов, – проворчал Донцов. – И теперь у него появилась уникальная возможность попрактиковаться не на собаке, а на человеке. То есть на мне.

– Он хороший очень опытный доктор. Он практикует и, кроме того, держит свою аптеку в Новом городе. Не то, чтобы он мой друг. Скорее даже наоборот. Но это не важно.

– Это как раз важно, – заупрямился Донцов. – Что это за человек?

– Я несколько раз бывал в Праге в командировках, – ответил Колчин. – Мне было одиноко. Я сошелся с одной женщиной, на которой аптекарь позднее женился. Ее зовут Эмма. Она знает меня, как Радко.

– Эта женщина знает, кто ты на самом деле?

– Нет, – ответил Колчин. – Но догадывается. Кстати, о моем приключении не обязательно сообщать в центр. Врач обязательно поможет, заштопает тебя. Потому что у него не будет выбора. Все равно больше обратиться не к кому.

Донцов уже слышал ответа, он не смог так долго бороться со слабостью и головокружением. Силы улетучились, как пузырьки из стакана с шампанским. Донцов повалился боком на сиденье, глаза закрылись, челюсть отвалилась. Кровь капала на резиновый коврик, собиралась в черную лужицу.

 

Прага, Новый город. 6 октября.

В десятом часу вечера «Фиат» остановился перед витриной, над которой светилась неоновая вывеска: «Бруно. Магазин аптечных товаров». Донцов лежал боком на сиденье и дышал тяжело, с каким-то простудным хрипом. Колчин поднят с коврика пистолет, выбрался из машины, осмотрелся по сторонам. Улица пуста, дождь разогнал последних редких пешеходов, смыл с тротуаров грязь. Колчин прошел по тротуару под козырек, прочитал объявление, приколотое к двери конторскими кнопками: «Здесь говорят по-русски и по-английски». Колчин нажал на кнопку звонка. Через минуту с другой стороны упала металлическая цепочка, дверь открылась.

На пороге стоял седовласый мужчина в темных брюках и домашних шлепанцах, поверх рубашки хозяин аптеки надел жилетку, сшитую из крашенных кроличьих шкурок. Из-за стекол очков на Колчина смотрели колючие серые глаза. – Это вы, пан Радко? – спросил Алеш. – Что вам здесь надо?

– Угадали, это я, – подтвердил Колчин. – Вы один?

Алеш не ответил. Сейчас он жалел, что не разглядел в глазок физиономию позднего посетителя, слишком поспешно распахнул дверь. Решил, что звонит кто-то из постоянных клиентов, которым аптекарь готовил микстуры от кашля. – Вы обманули меня, – сердито потряс головой Алеш. – Год назад вы дали слово, что ни я, ни Эмма больше вас не увидим. Никогда. И вот снова набрались наглости и пришли.

– Обстоятельства сложились так…

Аптекарь не дослушал, он хотел захлопнуть дверь перед носом Колчина, запереться на все замки и накинуть цепочку. Но тот успел просунуть ногу в проем. Оттолкнув аптекаря дверью, Колчин перешагнул порог. В небольшом торговом зале аптеки царил полумрак, под потолком горел светильник. За стеклом полок тускло мерцали склянки с лекарствами. – Позови Эмму, – сказал Колчин.

– Нет, – покачал головой аптекарь. – Мою жену вы больше не увидите.

– Позови. Я не хочу ее трахать. Мне нужно просто поговорить.

– Эммы нет дома, – соврал Алеш.

Он, отступив на шаг, оглядел Колчина с ног до головы внимательным взглядом.

– У вас руки в крови. Вы что, ранены? – Не я, – ответил Колчин. – Мой друг ранен. У него пуля сидит в руке. Ты должен вытащить пулю и зашить рану.

– Я больше не практикую, – соврал Алеш. – И даже если бы практиковал, не стал бы помогать человеку с пулевым ранением. Езжайте в больницу.

– Ты поможешь ему.

– Пальцем о палец не ударю, – продолжал злиться Алеш. – Если я помогу раненому, я лишусь всего, что заработал годами упорного труда. Этой аптеки, лицензии, денег. Всего. Наконец, я в тюрьму сяду.

– Ты поможешь моему другу. Или… Ты уже составил завещание?

– Я вызову полицию, – сказал Алеш. – Вы темная личность. Вы толкаете меня на преступление.

Колчин распахнул пиджак, чтобы аптекарь увидел торчащую из-под ремня рукоятку пистолета. Шагнул к Алешу, сграбастал его за воротник рубашки и сдавил горло.

– Ты можешь позвонить в полицию, – прошипел Колчин. – Но это будет последняя гадость, которую ты сделал в жизни. Ну, решай.

Колчин отпустил руку от шеи аптекаря. На лице Алеша отразились душевные сомнения и нерешительность. Конечно, лучше остаться без аптеки и без денег, чем без головы. Он снял очки, протер стекла безупречно чистым носовым платком. Тонкие пальцы подрагивали от волнения.

Господи, вот так живешь, живешь. Рядом с тобой молодая красивая женщина, ты кое-чего добился на этом свете, построил собственный бизнес, эту вот аптеку. Ты вылез из бедности, в которой прозябал большую часть жизни. Обзавелся клиентами, постоянными покупателями. Наконец, создал себе репутацию безупречно честного человека, грамотного уважаемого в округе специалиста. Репутацию, которая дороже любых денег.

И вот однажды ночью с горы скатывается огромный ком дерьма и пачкает собой весь окружающий мир. Мало того, погребает под метровым слоем нечистот и твою жизнь, и бизнес, и репутацию.

– И все-таки я не могу, – покачал головой Алеш. – Не могу…

За спиной аптекаря скрипнула дверь, Алеш обернулся. На пороге торгового зала стояла Эмма, одетая в белый свитер и спортивные брюки. За тот год, что Колчин не видел Эмму, она мало изменилась. Разве что волосы коротко постригла. Она подошла к прилавку.

– Я слышала разговор, – сказала Эмма, обращаясь к мужу. – Карел, ты сделаешь все, о чем он просит.

Эмма показала пальцем на Колчина.

– Как скажешь, дорогая, – кивнул Алеш. – Но только…

– То сделаешь все, – в женском голосе послышались стальные нотки.

Аптекарь мог бы поспорить с кем угодно, хоть с католическим священником. Но перечить молодой жене он просто не умел, еще не научился за одиннадцать месяцев совместной жизни. Алеш понял, что теперь говорить уже не о чем. Придется помогать этому чужаку, которого он одновременно ненавидел и боялся.

Эмма подошла к Колчину на расстояние шага, прищурившись, заглянула ему в глаза.

– Почему-то я всегда верила, что ты вернешься, – сказала она. – Что рано или поздно ты вернешься.

– Я не хотел возвращаться, – ответил Колчин. – Так получилось…

Аптекарь сжал бескровные губы и опустил глаза. Ему хотелось разломать стул о голову ночного гостя, но благоразумие взяло верх над эмоциями, Алеш воздержался от резких движений.

 

Глава восьмая

Прага, Новый город. 7 октября.

Колчин сунул под нос Донцову склянку с нашатырным спиртом, помог выбраться из машины, дойти до аптеки. С Донцова сняли плащ и, подстелив клеенку, уложили его на кожаный диван в кабинете Алеша. Эмма принесла тазик с теплой водой, промыла грязную рану и сделала укол противостолбнячной вакцины.

В половине первого ночи хозяин закончил стерилизовать хирургический инструмент. Раздетого до трусов Донцова отвели в смотровой кабинет, где аптекарь осматривал пациентов. В комнате не было окон, с пола до потолка стены облицованы голубым кафелем, в котором отражались лампы дневного света. Донцов сам забрался на секционный стол.

– Вижу, у вас не первое пулевое ранение, – Алеш потрогал кончиками пальцев розовый шрам на груди Донцова. – Вас уже пытались подстрелить.

– И еще попытаются, – сказал Донцов.

Алеш отошел в угол кабинета и долго возился у рукомойника, натирая руки мылом и спиртом. Эмма надела халат, она должна помогать мужу во время операции. Алеш натянул резиновые перчатки, вытащил из прозрачного шкафчика упаковку новокаина, распечатал ее.

– Что вы хотите сделать? – приподнял голову Донцов.

– Местную анестезию, – Алеш вытащил ампулу. – Я обколю рану новокаином. У вас нет аллергии на новокаин?

– Не трудитесь, – сказал Донцов. – Не надо обкалывать рану. На меня наркоз не действует. Ни новокаин, ни эфир, ни веселящий газ. У меня переветиновая блокада. Знаете, что это такое?

– Слышал, – кивнул Алеш. – Вы это серьезно?

– Разумеется, – Донцов жмурился от яркого света.

Алеш вернулся к шкафчику, положил упаковку с новокаином на место. Переветиновая блокада, надо же… Вот, оказывается, с кем он имеет дело. До сегодняшнего вечера аптекарь считал, что бывший любовник жены просто крупный жулик или аферист. Оказалось, он другого поля ягода. Алеш опытный врач, он выписывает целую кучу медицинских журналов и, разумеется, кое-что читал об этой штуке, о переветиновой блокаде. Но не до конца верил в реальность ее существования. В специализированных изданиях писали, что такой препарат был разработан русскими в секретных химических лабораториях чуть не сорок лет назад.

Переветиновую блокаду не делают, кому попало. Препарат используют разведывательные или диверсионные службы в своих целях. Достаточно один раз в жизни внутривенно ввести эту штуку человеку, и никакие психотропные препараты, не будут действовать по гроб жизни. Если шпиона во время допроса накачают транквилизаторами или введут ему в кровь «сыворотку искренности», эффект окажется нулевым.

Алкоголь будет действовать, но слабо. От выпитой поллитровки испытаешь кайф, как от маленькой рюмашки. При тяжелой полосной операции «заблокированному» человеку могут дать наркоз только русские военные медики, например, из ГРУ. Но химический состав наркоза, механизм его действия, тоже тщательно засекретили. Алеш склонился над раненым. Поверх очков с интересом заглянул в голубые глаза Донцова.

– Вам будет больно, – сказал Алеш. – Очень больно.

– Потерплю.

– Я знаю, кому делают переветиновую блокаду, – сказал Алеш. – И для чего ее делают. Но, ответьте, если вас станут допрашивать не с помощью психотропной дряни, а другими методами… При помощи клещей, ножовки и плетки из сыромятной кожи. Такую боль не способен выдержать даже человек, сделанный из железа.

– Я сделаю так, что скончаюсь ангельской смертью, – ответил Донцов. – От кровоизлияния в мозг. И допрашивать некого будет.

– Вопросов больше нет, – Алеш сердито глянул на Колчина, подпиравшего спиной дверной косяк. – А вы немедленно выйдите в коридор. Здесь операционная, а не паноптикум. Колчин безмолвно кивнул, повернулся и плотно закрыл за собой дверь. В коридоре не на что было сесть. Но Колчин и не смог бы сидеть. Чтобы чем-то занять себя, он принялся бродить от стены к стене.

Алеш обмотал бинтом свернутый вдвое короткий обрезок пластикового катетера. Велел Донцову открыть рот, сунул катетер между верхней и нижней челюстью.

– Теперь закройте рот, – сказал Алеш. – Иначе во время операции вы сломаете себе зубы или откусите язык. И не дергайте рукой. Пальцами держитесь за край стола.

Алеш обмакнул марлевый тампон в склянку со спиртом, наклонился над простреленной рукой, начал обрабатывать рану. Донцов вцепился пальцами в край стола, сжал зубами пластиковый катетер. Перед глазами расплылись черные круги, острая боль, словно разряд электротока проколола плечо, правую сторону груди, достала до бедра. Алеш взял скальпель и сделал первые глубокие надрезы, вдоль и поперек входного пулевого отверстия.

Кровь побежала по металлическим желобкам секционного стола. Эмма наклонилась над Донцовым, промокнула рану тампоном. Специальным инструментом, напоминающим большие щипцы, раздвинула кожу и мышечные волокна.

Не находивший себе места Колчин слонялся по коридорчику, словно зверь по тесной клетке. Он не услышал ни стонов, ни криков, ни голоса Донцова. Сначала были слышны какие-то странные шумы, будто в металлический тазик бросали железяки. Время о времени сюда доносились тихие неразборчивые команды Алеша, которые он отдавал помогавшей ему жене. Потом и эти звуки прекратились.

Операция закончилась через полчаса. Донцов с ввалившимися глазами, лицом цвета табачного пепла вышел из операционной на своих ногах. Правая рука, забинтованная по локоть, висела на перевязи. Следом появился Алеш, он уже стянул перчатки, белый халат и маску.

– Слушайте, я обещаю, что ваш секрет останется между нами, – сказал Алеш. – Возможно, я много знаю, но… Но вы пообещайте, что у меня не будет неприятностей.

– Разумеется, – кивнул Донцов. – Обещаю. Только нам придется злоупотребить вашим гостеприимством. Пожить у вас два-три дня.

– Живите, – сказал Алеш.

Донцов долгов вздыхал на кожаном диване в кабинете врача. Колчин устроился здесь же, на полу, и мгновенно заснул.

 

Не спалось только Алешу. Он лежал на широкой кровати в спальне, ворочался, таращился в черный потолок. Алеш прислушивался к дыханию молодой жены. Казалось, Эмма спала. Впрочем, все женщины притворяются убедительно. События сегодняшнего вечера взбудоражили аптекаря, подняли со дня души темную поганую муть. Медленно ползли светящиеся стрелки настенных часов. Алеш думал свои невеселые мысли, понимая, что еще долго не заснет.

– Ты спишь? – спросил он жену.

– Сплю, – ответила Эмма. – И ты спи.

Алеш помнил свою жену еще ребенком, бедной, плохо одетой девочкой с короткой стрижкой светлых волос. Семья Эммы, ее мать и отчим, жили на углу, через дорогу. Мать работала в прачечной, отчим нигде не работал. Он целыми днями торчал дома, пялился в экран телевизора и пропивал зарплату жены. С четырнадцати лет Эммы бросила школу, потому что надо было помогать матери в прачечной, а отчиму все время не хватало денег на спиртное.

Потом мать Эммы тяжело заболела, девочка приходила в его аптеку, покупала лекарства. Когда мать умерла, воспитанием падчерицы занялся отчим, который с удовольствием бы вытряхнул ее из дома. Но Эмма отдавала ему все деньги, что приносила из прачечной. Других средств к существованию этот паразит не имел. Все шло к тому, что отчим принудит Эму к сожительству, продаст в подпольный публичный дом или сотворит другую подлость. От этого грязного ублюдка ничего другого жать не приходится.

Когда Эмме исполнилось семнадцать лет, Алеш дал ей работу в аптеке, настояв на том, чтобы девочка ушла из дома отчима и сняла себе комнату. На первую свою зарплату, полученную от Алеша, Эмма купила пять кило апельсинов. Подумать только, девочка выросла в цивилизованной европейской стране, но никогда не пробовала апельсинов. Эмма работала в аптеке четыре года, она выбралась из беспросветной нищеты, стала покупать себе модные туфли и платья. Когда Алеш похоронил жену, он решил жениться на Эмме.

Девушка приняла предложение не раздумывая, она просто не могла отказаться, так много добра сделал для нее аптекарь. Алеш и Эмма обручились, до свадьбы оставалось рукой подать. Но тут на безоблачный горизонт набежала туча. Алеш стал замечать, что Эмма, едва заканчивается работа в аптеке, убегает неизвестно куда, придумывая все новые предлоги, чтобы улизнуть от своего немолодого жениха: встреча с подругой, поход в кино. «Хорошо, – говорил Алеш. – Сходи к подруге». В такие минуты он казался себе безнадежно старым, отставшим от жизни человеком. Душу стал точить червяк ревности.

Алеш одолжил у знакомого машину и стал дежурить у дома Эммы, наблюдая за ее подъездом и окнами из салона автомобиля. Несколько раз невеста возвращалась домой заполночь в компании хорошо одетого молодого мужчины. Они поднимались в квартиру и выключали свет. Алеш понял, что медлить дальше нельзя, пора действовать.

Во время четвертой встречи любовников, он, не дожидаясь, когда погаснет свет, поднялся на этаж. Открыл дверь в квартиру ключом, который выточил знакомый мастер. Это была тягостная сцена. Эмма плакала, человек, чье имя Алеш узнал только сегодня, как ни в чем ни бывало сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Аптекарь сел на стул, закрыл лицо ладонями. Если он вдруг заплачет его слез никто не увидит, в эту минуту Алеш чувствовал себя самым несчастным человеком на земле. «Выбирай, – сказал он молодой невесте. – Или я… Или он. Кто-то из нас должен уйти».

Видимо, в ту минуту Эмма отчетливо поняла, что с этим русским у нее не нет будущего. Возможно, взяло верх чувство вины перед Алешем. Не встреться на пути девушки пожилой аптекарь, она умерла бы в сточной канаве, в обнимку с каким-нибудь бездомным пьяницей. Впрочем, в женской душе черт не разберется. Колчину пришлось встать и уйти. В дверях он оглянулся: «Не, беспокойтесь, больше я не причиню вам беспокойства. Простите». Тогда, год назад, Алеш решил, что мужчина, с которым завела интрижку его невеста, богатый русский бандит, пропивающий в Праге наворованные деньги. Сегодняшним вечером аптекарь уяснил для себя, что положение куда хуже и опасней. Люди, попросившие его помощи – русские шпионы.

Аптекарь встал перед выбором: связаться с полицией, контрразведкой или оставить все, как есть. Но скрыть от контрразведчиков сегодняшние события, значит, стать предателем своей страны, по существу, пособничать шпионам. Алеш добропорядочный гражданин, он честный человек и не может предать свою страну. Он не так воспитан, у него есть принципы.

В три часа ночи, извертевшись на кровати, Алеш понял, что не станет обращаться в компетентные органы. И не потому, что испугался мести русских. Он не хочет поставить под удар Эмму. Последняя в жизни любовь сильнее чувства долга и обязательств перед родиной. Алеш не захотел и дальше обдумывать запутанную ситуацию, он уже все решил и спокойно заснул.

 

Раним утром Колчин вышел из аптеки, проехал несколько остановок на трамвае до центра города, затем прошагал еще один квартал пешком. Дождь закончился, в просветах между тучами проглядывала небесная голубизна.

В кармане Колчина лежал мобильный телефон. Но он зашел в телефонную будку, вставил в щель автомата пластиковую карточку, купленную в газетном киоске, набрал номер. Это был номер посольской канцелярии, запасной канал связи, пользоваться которым Колчин мог только в экстренном, в самом крайнем случае. Но сейчас случай как раз такой.

Последние двое суток на телефоне дежурил свой человек, днем и ночью ожидая сообщений. Телефоны посольства прослушивали чешские контрразведчики, все разговоры писались на пленку.

– Здравствуйте, – сказал Колчин по-чешски. – Я бы хотел взять машину напрокат. Новую, не подержанную. Сроком на тринадцать-четырнадцать дней. Это можно сделать сегодня?

– Вы ошиблись номером, – ответил дежурный.

– Я звонил в агентство проката автомобилей.

– А попали в посольство.

– Простите.

Положив трубку, Колчин вышел из телефонной будки и завернул в закусочную. Он занял столик у витрины с видом на площадь и заказал порцию гуляша и кнедликов. Две кружки холодного пива «Пльзеньский Праздрой» к мясному блюду можно не заказывать, их и так принесут, автоматом. Здесь не принято заставлять клиентов подолгу ждать, если, конечно, вы не турист из России. Здесь вас не обманут, не обсчитают ни на крону. Правда, это золотое правило не распространятся все на тех же русских туристов.

Колчин ничем не напоминал русского. Поэтому официант обернулся за пять минут. Поставил на стол большую тарелку с гуляшом и кнедликами, сдобренными мясной подливкой и запотевшие кружки. Колчин сделал глоток, вытер с губ пену и подумал, что конец света наступит в тот самый день, когда в Праге станут торговать теплым пивом. Итак, он дозвонился до посольства и передал нужную информацию, то есть назначил встречу. Колчин будет ждать связника сегодня с тринадцати до четырнадцати часов перед новым зданием Национального театра. Расправившись с плотным завтраком, Колчин подозвал официанта, расплатился и дал чаевые, какие обычно дают щедрые западные туристы: пятнадцать процентов от стоимости заказа. Выйдя из закусочной, Колчин зашел в телефонную будку и набрал домашний номер Бареша. К телефону подошла какая-то женщина, видимо, супруга Елена. Как и следовало ожидать, дома хозяина не оказалось.

Колчин позвонил в контору «Аметиста». Ответил мужчина со знакомым голосом вокзального репродуктора: ни Милы Фабуш, ни начальника с утра нет на месте, когда они появятся, никто не знает.

– Попробуйте позвонить завтра.

– Попробую, – вздохнул Колчин.

Он набрал телефон любовницы Бареша Яны Стеглик. Но трубку никто не снял, были слышны лишь бесконечные длинные гудки. Колчин вышел из будки, завернул в винный магазин, купил литровую бутылку туземского рома, упаковку печенья, банку кофе и коробочку шоколадных конфет. Прошагав улицу до конца, вышел на площадь и поймал такси.

 

Прага, район Смихов. 7 октября.

 

Юлиус Бареш с женой Еленой занимали трехкомнатную квартиру в двенадцатиэтажном панельном доме, построенном лет пятнадцать назад. Колчин вошел во второй подъезд, вытащил пистолет из-за брючного ремня и опустил его в карман плаща. В тесной кабине лифта, исцарапанной гвоздями и испещренной непотребными надписями, Колчин поднялся на последний этаж. Поставил прозрачный пакет с гостинцами на пол, нажал кнопку звонка, опустил правую ладонь в карман плаща.

Дверь открыли без спроса. С другой стороны порога стояла немолодая женщина, темные с густой проседью волосы, обрюзгшее лицо, поджатые серые губы. Длинный халат их розового искусственного бархата плотно обтягивал высокий живот и толстые покатые плечи. Кажется, хозяйка только пять минут назад поднялась с кровати и еще не проснулась.

Не выпуская руку из кармана плаща, Колчин поздоровался, представившись своим болгарским именем Христо Баянов. Женщина мрачно кивнула и оставила приветствие гостя без ответа. – Две недели назад я покупал машину у господина Бареша, – перешел к делу Колчин. – Это хорошая машина. Я доволен покупкой. Сам я приехал из Софии, продаю консервированные овощи…

Пани Бареш не дала Колчину договорить.

– Ну и что? Мне до этого какое дело?

Хозяйка смерила Колчина долгим оценивающим взглядом и, кажется, уже собиралась захлопнуть дверь перед носом названного гостя. Но Колчин опередил пани Елену. Он поднял пакет, повернул его так, чтобы хозяйке стала видна литровая бутылка туземского рома. Пани Бареш облизнулась. Что ж, если путь к сердцу мужчины лежит через желудок, то путь к сердцу женщины, именно этой женщины, проходит через бутылочное горлышко.

– Ваш муж оставил мне свою визитку. Сказал, что я могу зайти к нему домой в любое время. Сегодня его нет в конторе, вот я и решил…

На лице пани Бареш отразились душевные сомнения, борьба с неожиданным искушением. Колчин усилил натиск.

– Кроме того, я остался должен вашему супругу некоторую сумму.

Он вытащил и раскрыл бумажник, извлек из него купюру в сто долларов. Помахав зеленой бумажкой перед носом женщины, сунул банкноту обратно в бумажник.

– Заходите.

Бареш распахнула дверь, пропустила Колчина в прихожую.

Он скинул плащ, передал пакет в руки хозяйки. Пани Бареш провела Колчина в большую комнату, усадила к столу. Подхватила и унесла на кухню грязную посуду, остававшуюся здесь со вчерашнего вечера. Колчин оглядел комнату и решил, что квартире нужна основательная уборка. Сантиметровый слой пыли на экране телевизора и на стеклах серванта, вытертый истоптанный ковер усеян крошками, хоть кур пускай на откорм. Закончив наблюдения, Колчин пришел к выводу, что нынешнюю ночь Бареш дома не ночевал.

Вернувшись их кухни, хозяйка вытащила из пакета, поставила на стол коробку конфет, печенье и бутылку рома, достала из серванта две большие рюмки. Она села напротив Колчина, откупорила бутылку, наполнила рюмки и решила завести разговор на общие темы.

– Ну, как сейчас в Болгарии? – Бареш отхлебнула ром.

– Да так… Так себе.

Колчин пожал плечами. Вопрос был общим, да и хозяйка, кажется, не ждала ответа.

– А как вам нравится Прага?

– Слишком много музеев, исторических памятников и всего такого. Здесь я чувствую себя посетителем антикварной лавки.

– Деньги вы можете оставить мне, – Бареш вспомнила о главном. – Как никак, у нас с Юлиушем одна семья. И деньги, стало быть, общие. Выпьете со мной?

– Немного, – улыбнулся гость.

Бареш ополовинила свою рюмку и тяжело вздохнула, видимо, в собственное утверждение насчет общих денег она не верила. Колчин выложил на стол купюру, которая мгновенно исчезла в кармане женского халата. Бареш прикончила рюмку и тут же наполнила ее под ободок.

– А где сейчас ваш муж? – Колчин пригубил ром. – Простите, если я вторгаюсь в интимную сферу…

– Где же ему быть? – вопросом ответила Бареш и сделала глоток из рюмки. – У этой потаскухи, проклятой танцовщицы.

– Какой танцовщицы? – заинтересовался гость.

Перед тем как ответить, Бареш допила рюмку и положила в рот конфету.

– Год назад мой муж связался с некой Яной Стеглик, – сказала Бареш. – С потаскухой, которая выдает себя за танцовщицу. Одна действительно выступала в каком-то самодеятельном театре. Но даже оттуда ее выставили с треском. Таланта нет и ноги кривые. Я следила за мужем и видела эту особу несколько раз. Типичная драная кошка с острыми коготками. Стерва республиканского значения. Таких в жизни интересуют только три вещи: деньги, деньги и деньги. Она разбила мою жизнь.

– Мне очень жаль, – сказал Колчин.

Бареш всхлипнула, провела пальцем по увлажнившимся векам и приложилась к рюмке.

– В прежние времена в нашем доме был достаток. Теперь деньги в дом не попадают. Все достается Яне Стеглик, этой твари. Два дня назад Юлиус заявил, что уходит от меня. Он собрал свои вещи, увез чемоданы. Пока он паковал свои костюмы в спальне, я заглянула в карманы его плаща. Там лежали два билета на самолет до Мадрида. Подумайте только: с этой негодной подстилкой он собрался в Испанию. А меня за всю жизнь только один разу отвез на курорт. Господи, до чего я дожила.

Колчин подлил рома в рюмку хозяйки. Бареш сделала большой глоток.

– На какое число билеты?

– На завтрашний вечер. Но я-то знаю, что он вернется. Скоро вернется. Когда эта молодая особа обворует его до нитки. До последней кроны. Придет ко мне, упадет на колени… И, наконец, успокоится.

– Да, содержать женщину с аппетитами в наше время слишком накладно, – кивнул Колчин. – Особенно на доходы от продажи подержанных автомобилей.

– Это не женщина, а подколодная змея, шлюха, – Бареш высморкалась в несвежий скомканный платок. – Я виду, что у вас доброе сердце. Поэтому скажу вам по секрету, как только Юлиус встретил эту стерву, он завел себе новых друзей. Связался с какими-то темными личностями. Кажется, с русскими.

– Вот как, с русскими? Почему вы так думаете?

– Я несколько раз подходила к телефону, когда спрашивали Юлиуша. Звонили какие-то мужчины. Незнакомые. Говорили с русским акцентом. Обычно, переговорив по телефону с кем-то из своих новых друзей, муж удирал из дома. Придумывал предлог: меня ждет клиент, подвернулась возможность дешево купить хорошую машину… Врать он научился куда лучше, чем торговать автомобилями.

– Звонила разные люди?

– Наверное, я говорю лишнее, – спохватилась Бареш, но, видимо она уже не могла остановиться до тех пор, пока до конца не изольет душу. – Впрочем, тут нет никакой тайны. Звонили разные люди. А, может, они просто меняли голоса, когда я брала трубку.

Колчин ушел из гостеприимного дома минут через сорок, когда Елена Бареш окончательно осовела и начала клевать носом. Он захлопнул дверь, спустился вниз. Поймав такси, отправился в центр Праги.

 

Новое здание Национального театра, построенное в авангардном стиле, напоминает огромный плоский аквариум со скошенным верхом и мутными, давно не мытыми стеклами, за которыми не разглядеть цветных рыбок. Колчин побродил по театральной площади, почти пустой в этот неурочный час. Подойдя к витрине, стал разглядывать выставленные за стеклом афиши. Здесь отдавали предпочтение классике, вечером на старой сцене давали балет «Золушка». На новой сцене показывали современную вариацию легенды о Фаусте под озорным названием «Ублюдок».

Колчин прочитал рукописное объявление на дверях в кассовый зал. Оказывается, билеты на «Ублюдка» были распроданы еще за неделю, на «Золушку» в продаже остались самые дорогие места, по пятьдесят баксов. Невыразительный мужчина в серой куртке и клетчатой кепке подошел сзади, тронул Колчина за рукав. – Сегодня очень интересная постановка, – сказал он. – Не правда ли?

Колчин посмотрел на мужчину. Внешность невыразительная, из особых примет – только щеточка седых усов над верхней губой. Нет, этого человека раньше встречать не доводилось.

– Классику предпочитаю смотреть в Государственном театре, – сказал Колчин. – Кстати, там билеты дешевле.

– Когда речь об искусстве, цена не имеет значения.

Колчин протянул собеседнику руку.

– Здравствуйте, – сказал мужчина по-русски и тут же, словно спохватившись, перешел на чешский. – Называйте меня Войтехом. Я не связник, я приехал, чтобы курировать операцию на завершающей стадии. Помочь вам, если потребуется помощь. Пройдемся.

Спутники прошагали театральную площадь, прошли триста метров вверх по улице, свернули направо, переулком вышли на другую улицу, снова повернули. Видимо, Войтех хорошо знал центральную часть города. Путешествие завершилось в недорогой пивнушке с величественным названием «У золотого моста», занимавшей подвал ветхого дома. Сам Колчин никогда бы не рискнул провести встречу с агентом в пивной, но музыку заказывает не он. Если Войтех привел его именно сюда, значит, он уверен, что помещение «стерильно». Здесь нет «жучков» и других насекомых, а человек, обслуживающий столик, свой парень.

Интерьер пивной чем-то напоминал мрачное подземелье замка «Водичков». Здесь было сыро и неуютно. Свет проникал в подвал сквозь узкие зарешеченные окошки. Под сводчатыми потолками стояли небольшие бочки, на которых полагалось сидеть посетителям, словно на стульях. На большие бочки ставили кружки пива и закуску.

Посетителей было немного. В последний погожий денек люди предпочитали пройтись по улице, а не торчать в мрачном подвале в обнимку с пивной бочкой. Войтех выбрал удобное место за колонной в самом конце длинного зала, заказал пива и две мясные закуски. Колчин молча курил. Дождался, когда вернется официант, и уже хотел начать рассказ, но Войтех опередил Колчина своим вопросом.

– Почему пришли вы, а не Донцов?

– Он ранен, – сказал Колчин. – Легко ранен, в предплечье. Но мы долго добирались до врача. Донцов потерял много крови. Но сейчас он в порядке, приходит в себя.

– К какому врачу вы обратились? – нахмурился Войтех.

– Ну, разумеется, не к посольскому врачу, – улыбнулся Колчин. – По своему опыту знаю, что в наших посольствах очень плохие врачи. Сынки, дочки больших родителей. На эти должности попадают люди по блату, не по профессиональным качествам.

– Вы не ответили на вопрос.

– Врач свой человек, без пяти минут мой агент, – соврал Колчин, потому что сказать правду, значить, поставить Алеша под удар. – Я провожу с ним вербовочные мероприятия. У врача своя аптека в Новом городе. Донцов сейчас там. Это совершенно безопасное место.

– Допустим, – кивнул Войтех. – Что произошло в замке?

Колчин, понизив голос, пересказал все, что произошло вчера, и подвел неутешительный итог: – Пачек и Буфо убиты. Нам с Донцовым просто повезло. Это была ловушка, западня, в которую мы попались, словно дети. Они с самого начала знали, что мы русские. Продавцы ждали не американцев, не немцев, а нас. – Не американцев? – переспросил Войтех.

– Вот именно, они ждали нас, – повторил Колчин. – Я не могу понять причины провала, это сделают аналитики в Москве. Мы выполнили все предписания, но все кончилось плохо. Наши противники ушли. Однако мы выяснили важную штуку. Пан Петер или как там его, он – русский.

– Вы не ошибаетесь? – спросил Войтех. – Ну, в том, что Петер – русский.

– Я не ошибаюсь даже в мелочах, – ответил Колчин. – Точнее, стараюсь никогда не ошибаться. Если передо мной поставить ряд из десятка прикинутых по фирме мужиков, я определю того единственного из них, который русский. И сделаю это поздним вечером, при плохой видимости, с большого расстояния. И даже, если эти люди повернутся ко мне спиной. Вот так. А с паном Петером я беседовал долго, стоял он него в двух шагах. Я тянул время, чтобы подтвердить свою догадку. Петер косит под чеха, но он такой же чех, как я полинезиец.

– А что думает по этому поводу Донцов?

– Он того же мнения.

– М-да, это меняет все дело, – Войтех потер ладонью подбородок. – В корне меняет.

– Я прошу сообщить в центр, что Донцов и я готовы продолжить операцию, – сказал Колчин. – Мы доведем ее до конца.

Войтех усмехнулся и покачал головой.

– Я думаю, что все фигуранты этого дела уже выехали из страны, – сказал он. – И где их искать – большой вопрос. Возможно, Западной Европе. Или по другую сторону Атлантики.

– А я уверен в обратном. Они в Праге.

Он рассказал о сегодняшней встрече с женой Бареша, коротко изложил всю информацию, которую удалось вытянуть.

– У вас есть план? – спросил Войтех.

Колчин кивнул. Четкого плана у него, разумеется, не было. Какие к черту планы, когда ты стоишь на руинах, оглядываешь царящее вокруг запустение и хаос, видишь только кровь и свежие трупы. Но сказать правду – это означает немедленный отзыв в Москву, долгое, возможно, окончательное отстранение от оперативной работы. Придется долго объясняться, отписываться, проходить бесконечные проверки «на вшивость». Те люди, которые приедут на смену Колчину, не будут иметь и мизерного шанса докопаться до истины и закончить все так, как надо закончить.

– План есть, – сказал Колчин. – Я думаю уже сегодня выйти на Бареша через его секретаршу Милу Фабуш или через его любовницу Яну Стеглик. В крайнем случае перехвачу его завтра в аэропорту, но это плохой вариант. Слишком много вокруг людей, события могут выйти из-под контроля. Если все пойдет, как надо, через Бареша я выйду и на Петера, будь он проклят. Сообщите в центр, что мы с Донцовым сделаем это. Во что бы то ни стало.

– Сообщу, – пообещал Войтех. – Но, уверен, что ответ будет отрицательным. Операция «Холодный фронт» провалилась. Два агента убиты. Донцов ранен. Ваша жизнь висит на тонком волоске. Мы не можем обеспечить надежного силового прикрытия. В этих условиях шансы на успех ничтожны. Ждите меня завтра с семи до восьми вечера на том же месте, у театральной кассы. Думаю, что к этому времени ответ придет. В посольство больше не звоните. Обращайтесь напрямую ко мне.

Войтех назвал номер своего мобильного телефона, протянул Колчину руку.

– Теперь уходите. До завтра.

– Но помощь мне нужна именно сейчас. Пока центр на дал отрицательного ответа.

– Чем я могу помочь?

Колчин на минуту задумался. Наивно рассчитывать на то, что Бареш явился на квартиру своей любовницы, залез под ее длинную юбку и, дрожа от страха, считает минуты до мадридского рейса. Скорее всего, они с Яной Стеглик съедут с ее квартиры и переберутся в какое-то безопасное место, где их трудно найти. Скажем, в гостиницу или частный пансион.

– Это только предположение… Я думаю Бареш остановился в гостинице, в пансионе или на частной квартире. Ему деваться некуда. Мне нужно знать: где именно он залег на дно. Наведите справки. Можно это устроить?

– Можно, – кивнул Войтех. – Я позвоню по вашему мобильному телефону через два-три часа.

 

Часть вторая. Восемь шагов в темноте.

 

Глава первая

Прага, район Жижков. 7 октября.

Дверь в квартиру Милы Фабуш долго не открывали, хотя на лестничной клетке слышались неясные шорохи, скрип рассохшегося паркета, тихие шаркающие шаги. Колчин, опустив руку в карман плаща, сжал рукоятку пистолета и вновь приложился пальцем к кнопке звонка. Наконец, замок повернулся, дверь приоткрылась. В проеме показалось сморщенное старушечье лицо. Два прищуренных глаза впились в лицо Колчина.

– Простите, вы кто? – спросил он.

– Нет, это вы кто? – спросила старуха. – Это ведь не я пришла к вам домой. Вы пришли ко мне.

– Я пришел к своей девушке, – если Колчин и удивился, то лишь на секунду. – В этой квартире живет моя подруга.

Старуха приоткрыла дверь пошире.

– В этой квартире живу я, – веско заявила она. – А вы что, иностранец? Русский?

Последнее слово старуха произнесла презрительно.

– Я не русский, упаси бог, – поднял руки Колчин. – Я гражданин Болгарии.

– А я ничего не имею против русских. Если хотите знать, нам выгоднее дружить с русскими, чем с американцами.

– Возможно, – не стал спорить Колчин. – Но как же моя девушка? Я был здесь, в этой квартире, у нее в гостях.

Он лихорадочно соображал, придумывал красивую романтичную ложь, но ничего путного не приходило в голову. Да, говорить правду сможет любой дегенерат, полный придурок. Вот попробуй соврать убедительно и красиво.

– Мы были помолвлены, – сказал Колчин. – В церкви святого Николая. Две недели назад.

Хозяйка квартиры неодобрительно покачала головой. Она не понимала, как это можно, средь бела дня потерять невесту. Колчин подумал, что разговорить старуху будет куда труднее, чем жену Бареша, потому что бабка не злоупотребляет ромом. Сунь ей денег, так она, пожалуй, испугается и побежит в полицию доносить на подозрительного иностранца. – Квартиру мы с мужем сдавали на все лето, до октября, – сказала бабка. – Сдавали через туристическое агентство. Они там сами подыскивают жильцов и отвечают за сохранность всех вещей. Мы с мужем только вчера вернулись из Карловых Вар. И никакой женщины здесь уже не было.

– Вот как? – переспросил Колчин. – Надеюсь, хоть вещи у вас целы?

Хотелось верить, что старуха пошутила. Сейчас из-за двери появится Мила Фабуш. И они вместе, в три горла, посмеются над не слишком удачным розыгрышем.

– Вещи целы, – ответила старуха. – Только одна чашка разбита. С золотым ободком.

Колчин хотел сказать: «Это я кокнул чашку», но подумал и промолчал. Только на прощание поблагодарил хозяйку. Не вызвав лифт, стал спускаться вниз пешком, подводя неутешительные итоги сегодняшнего дня. Итак, Войтех ничем не обнадежил Колчина. Скорее всего, операцию «Холодный фронт» прикроют. Это минус. Мила Фабуш бесследно исчезла. Это тоже минус. Вопреки законам математики, два этих минуса не дают плюса при умножении. Но положение Колчина не безнадежно. Если он не достанет Бареша сегодня, то наверняка сможет прихватить его завтра в аэропорту. Шансы высокие.

Телефон в кармане Колчина зазвонил в ту минуту, когда он уселся на заднее сидение такси и назвал адрес аптекаря Алеша.

– Это я, – сказал Войтех. – Вы слушаете? Есть новости. Ваш друг со своей пассией остановились в гостинице «Тихи место». Это в пригороде.

– Никогда не слышал о такой.

– Это не «Амбассадор», а дешевая гостиница категории С, – усмехнулся Войтех. – Без звездочек. Ваш друг с девушкой прибыли поздней ночью. Номер двести два. У них с собой три чемодана и сумка. До часу дня из номера не выходили. Видимо, отсыпались. Затем пообедали в ближней закусочной и вернулись к себе. Сначала дама, а затем Бареш. Окна номера выходят не на улицу, а на задний двор. Это все, что удалось выяснить.

Колчин поблагодарил Войтеха, велел таксисту разворачиваться и ехать в район Винограды. Там без дела третий день стоял фургон «Фольксваген». Сегодня для этой машины найдется работа.

 

Прага, район Либень. 7 октября.

К вечеру погода снова испортилась. Похолодало, небо заволокло темными тучами.

Узкая улица в дальнем городском пригороде, застроенная ветхими кособокими домами, брала свое начало на темной пустой площади и заканчивалась тупиком, упираясь в железную ограду городской инфекционной больницы. Между площадью и больницей поместилась трехэтажная гостиница «Тихи место», судя по облупившемуся фасаду, грязным закопченным окнам, дыра почище пансиона пани Новатны. В непогоду здесь находили приют потаскушки со своими клиентами, водители дальнобойных грузовиков, студенты из стран Восточной Европы, словом, люди, не обремененные деньгами.

Колчин подогнал фургон к дому на противоположной стороне улицы, заглушил двигатель, выключил габаритные огни и стал наблюдать за подъездом гостиницы. Рядом с Колчиным в кабине сидели Алеш и его жена Эмма. Два часа назад Колчин подъехал к аптеке, зашел в помещение не через торговый зал, а с заднего крыльца. Алеш копался в бумагах в своем кабинете. В ответ на приветствие Колчина он только кашлянул, скорчил кислую физиономию и еще ниже склонился над столом, ожидая, что посетитель провалится сквозь землю.

Но Колчин не собирался уходить. Он закрыл за собой дверь, встал посередине кабинета и объявил: «Доктор, вы и Эмма должны мне помочь».

«Я только этим и занят последнее время, – проворчал Алеш. – Безвозмездной помощью. Что нужно на этот раз? Вытащить занозу из мягкого места?» «Это не по медицинской части, – ответил Колчин. – На улице стоит фургон. В него надо погрузить кое-какие габаритные вещи. Один я не справлюсь». «А при чем здесь моя жена? – Алеш сердито сверкнул стеклами очков. – Она не грузчица». «С Эммой я уже переговорил, – ответил Колчин. – Она согласилась помочь». «Вы слишком шустрый, слишком прыткий молодой человек. Вы втягиваете меня в какую-то грязь, в свои игры», – воскликнул Алеш, но тут же испугался собственных эмоций, не закончил фразу.

Колчин вздохнул с облегчением, он понял, что Алеш морально сломался еще прошлой ночью, теперь его не придется долго уламывать, на коленях просить о помощи. Аптекарь встал из-за стола и пошел в торговый зал предупредить продавщицу, что уезжает.

Через четверть часа фургон отъехал от аптеки, поколесил по улицам и остановился у магазина «Королевские ковры». Колчин и Алеш вошли в торговый зал, сделали круг, рассматривая развешанные по стенам и разложенные на полу ковры различных рисунков и цветов.

«Что посоветуете купить?» – спросил Колчин. Алеш пожал плечами: «Выбор большой. Я бы взял вот этот, бельгийский. Шерстяной, на искусственной основе. Практичная вещь. Долго не протрется и цена приемлемая». «Этот маловат, – покачал головой Колчин. – Нужно как минимум два с половиной метра в длину». Колчин совершил еще один круг по залу, сделав выбор, поманил продавца пальцем: «Я покупаю эти два ковра, зеленый и желтый. Нужно скатать ковры в один рулон. Понимаете? Один в один».

Продавец выписал квитанцию, проследил, чтобы ковры скатали именно так, как хочет клиент. Колчин оплатил покупку в кассе, вернулся с чеком. «Назовите ваш адрес, – сказал старший продавец. – Ковры привезут в любое удобное время. Можно хоть сейчас. Доставка, разумеется, бесплатная». Колчин отрицательно покачал головой. На глазах удивленных продавцов Колчин и Алеш подняли ковры, скатанные в один толстый рулон. Взвалив покупку на плечи, вынесли на улицу и погрузили в фургон.

…Колчин наблюдал за дверями гостиницы четверть часа. За это время порог переступили всего два человека. Продрогшая женщина в короткой не по сезону юбке и летней кофточке на бретельках привела в «Тихо место» лысого дядьку в мешковатом темном костюме. Очевидно, дождь застал проститутку и ее клиента в старом парке, разбитом вокруг инфекционной больницы. Теперь кавалеру придется оплачивать не только женскую любовь, но и однокомнатный номер. Угрюмый Алеш, сидевший между Колчиным и женой, докуривал вторую сигарету. Эмма пила из горлышка бутылки газированную воду.

– Я зайду в этот сортир, – Колчин показал пальцем на гостиницу. – Сниму номер и вернусь минут через десять.

Он выпрыгнул из фургона, перебежал улицу, перемахнул одним прыжком три высокие ступеньки. Колчин прошел в гостиничный холл, остановился, поправил воротник светлой сорочки и узел галстука, давившего шею.

 

Возле дверей скучал на стуле седой полноватый человек в черных брюках, черной рубашке и серой форменной курточке. На поясе кобура и резиновая дубинка. На рукаве куртки шеврон с эмблемой прыгающего тигра, обнажившего в хищном оскале острые клыки, над нагрудным карманом золотая нашивка «служба безопасности». Колчин вежливо кивнул охраннику, подошел к застекленной стойке, к окошечку администрации.

С другой стороны молодой человек, одетый в светлую сорочку и красную бархатную жилетку, лениво переворачивал страницы иллюстрированного футбольного журнала. Колчин поздоровался, вложил в свой болгарский паспорт купюру в двадцать долларов и просунул документ через окошечко. Молодой человек заметно оживился, заметив манипуляции с двадцаткой, проворно спрятал журнал в конторку. В этой дыре администратору не часто перепадали щедрые чаевые.

Парень зарабатывал тем, что пускал проституток с клиентами в незаселенные номера и брал с них почасовую оплату в пятьдесят крон. Деньги неплохие, если не делиться с горничной, гостиничным охранником. Да еще с полицейскими, которые, если их не подмазать, запросто могли нагрянуть сюда с облавой. – Мне нужен номер на три-четыре дня, – сказал Колчин. – Желательно одноместный.

– Простите, но сейчас все одноместные номера заняты, – администратор развел руками. – Их у нас всего два. Но вы можете взять двухместный номер. Там две кровати, номер просторнее, а плата почти такая же.

– Хорошо, – согласился Колчин.

Администратор раскрыл паспорт, спрятал купюру в карман, быстро заполнил графу в журнале регистраций. Он придвинул журнал новому постояльцу, чтобы тот расписался.

– Есть номера на всех трех этажах, – сказал молодой человек. – Окнами на улицу или на двор. Номера все одинаковые. За три дня с вас сорок пять зеленых.

– Возьму на втором этаже, – сказал Колчин и выложил на стойку пятьдесят долларов. – Сдачи не надо.

Зазвонил телефон, администратор сорвал трубку.

– Да… Нет… Пошел ты в задницу со своими шлюхами. У меня перерыв.

Он бросил трубку, посмотрел на Колчина.

– Извините.

– Ничего, – ответил Колчин.

– Меня зовут Эрик, – администратор расплылся в улыбке, положил перед щедрым гостем ключ с железной биркой и номером двести, выбитом на ней. – Можете обращаться ко мне в любое время дня и ночи. Ну, если понадобится выпивка, чистенька девочка или еще что-нибудь. Всегда к вашим услугам.

– Спасибо, Эрик. Но есть небольшая проблема. Дело в том, я торгую коврами. В моем фургоне пара дорогих импортных ковров для постоянных клиентов. Я не рискну оставить эти вещи в машине на ночь. Это ничего, если они полежат в моем номере? Возможно, уже сегодня я их вывезу. Товар оплачен, я жду звонка от покупателей.

Колчин вытащил из кармана и показал Эрику трубку мобильного телефона. Администратор, чье сердце Колчин завоевал без боя, расплылся в улыбке.

– Пожалуйста, пусть лежат хоть неделю. Это же ваш номер. Могу помочь перетащить ковры.

– Не стоит, – покачал головой Колчин. – Со мной рабочий.

Он повернулся, вышел на улицу. Алеш выпрыгнул из кабины, открыл дверь грузового отсека. Вытащили скатанные ковры, на плечах внесли их в гостиницу, по лестнице подняли на второй этаж. Колчин отпер ключом дверь двухсотого номера, ковры бросили посередине комнаты, сели в кресла и отдышались. Алеш обхватил голову руками: – Все плохо кончится. Я это чувствую. Предчувствия меня никогда не обманывают.

– Перестаньте ныть, – поморщился Колчин. – Вы не ребенок.

Если бы Бареша можно было расчленить на небольшие куски, распихать фрагменты тела по чемоданам, вынести эти чемоданы из гостиницы. А затем собрать человека заново и оживить… Да, в этом случае задача Колчина упростилась бы до предела. И, что самое главное, не нужно было выслушивать нытье этого зануды аптекаря. Но Бареш не разбирается на запасные части, словно целлулоидовая кукла.

– Господи, зачем вы снова появились в моей жизни? От вас одни несчастья. Вся моя жизнь…

– Заткнись, я сказал, – огрызнулся Колчин.

Через пять минут в дверь постучала Эмма, в присутствии жены Алеш ни на что не жаловался и не ныл.

 

После позднего завтрака, закончившегося в два часа дня, Бареш и Яна Стеглик не сразу вернулись в номер. Бареш захватил с собой в закусочную неприметную кожаную сумочку, в которой лежали сто тысяч долларов старыми купюрами. Деньги вчера вечером, после дела, собственноручно отсчитал пан Петер.

О том, чтобы взять с собой в Мадрид всю выручку, и речи быть не могло. Это чистое безумие тащить через государственную границу, через таможенные посты огромную сумму грязным налом. В пражском аэропорту на паспортном контроле Бареша могут обыскать. Это у них называется личный досмотр. Но если этого не случится, еще не известно, какие неожиданные сюрпризы ждут его в Испании. Бареш поступил так, как поступил на его месте любой здравомыслящий человек, не пропивший собственный мозги. Когда завтрак подошел к концу, он велел Яне Стеглик отправляться в гостиницу и ждать его возвращения.

Сам поймал такси, поехал в центр города, в солидный «Прагобанк», где последние полтора года арендовал индивидуальную ячейку. Бареш оставил в банке девяносто тысяч долларов, оставшуюся сумму просто положил в карман. Когда Бареш возвращался обратной дорогой, он то и дело оглядывался назад, показалось, что за его такси увязалась зеленая «Шкода». Бареш не успел серьезно забеспокоиться, «Шкода» исчезла в лабиринте улиц так же внезапно, как появилась.

Слегка взволнованный он вернулся в гостиницу в три десять и заявил, что теперь до завтрашнего вечера они с Яной больше не выйдут из номера.

Поначалу все шло хорошо, Бареш затащил свою даму в постель с жестким матрасом, продавленным посередине. И неплохо, даже весело провел следующие десять минут. Когда сеанс любви подошел к концу, снова навалились скука и душевное беспокойство. Бареш успокаивал себя тем, что нервничать нет смысла: в этой богом забытой гостинице его не найдет никто, ни друзья, ни враги. Но беспокойство почему-то не проходило.

Вдобавок Яна закапризничала. «Я больше не могу сидеть в этой вонючей дыре, – хныкала Стеглик. – Пойдем хотя бы пообедаем, как люди. Или поужинаем, время ужина». «Потерпи, дорогая, – отбивался Бареш. – Завтра вечером я приглашу тебя в самый шикарный ресторан Мадрида». «Просто ты жмот, бездарный жадина, – капризничала Яна. – Ты не хочешь тратиться на меня. Ты удавишься за одну крону. Да что там крону… За одну гелеру в петлю полезешь. Мать родную не пощадишь, зарубишь топором. Ты просто жлоб». К шести вечера у Бареша заболела голова, не осталось никаких сил, чтобы выслушивать бредовые мысли и оскорбления Стеглик.

В душе даже шевельнулось доброе воспоминание о собственной жене Елене, этой старой, тупой, бездарной алкоголичке.

Он выглядывал в окно, но оттуда открывалась все та же унылая картина. Задний двор гостиницы, заставленный помойными баками, дрожащие от дождя лужи и кусок темного завешанного тучами неба. Стеглик, видя, что ее жалобы и упреки не производят на любовника никакого впечатления, упала на койку и разрыдалась в подушку. В семь вечера Бареш решил, что сойдет с ума, если Стеглик немедленно не заткнется. Чтобы как-то разрядить гнетущую обстановку, он позвонил вниз дежурному администратору, поинтересовался, где поблизости можно заказать в номер приличный ужин с вином.

Этот простой вопрос поставил молодого человека в тупик.

Потаскухи, находившие под крышей гостиницы приют от дождя и холода, никогда не баловали себя ужином в номер. Покопавшись в справочнике, администратор назвал телефонные номера двух ближайших закусочных. Бареш дозвонился по первому же номеру, в кафе «Серебряный рог», и заказал то лучшее, что было в меню: моравские колбаски с картофелем и овощами, картофельный салат, пирог со взбитыми сливками и, разумеется, красное вино.

Когда Бареш положил трубку и вслух огласил заказ, Яна оторвала голову от подушки, облизнулась. Притихшая кошечка присела к зеркалу припудрить распухший красный носик. Сейчас ей снова хотелось нравиться мужчине, которого она только что проклинала.

В семь тридцать Колчин и Алеш разрезали веревки, расстелили ковры на полу номера. Эмма переоделась в голубой халат горничной и белый передник, в сопровождении Колчина дошла до двести второго номера, постучала в дверь. Колчин прижался спиной к стене, готовый ворваться в комнату.

Стеглик, измученная голодом, опередила Бареша и первой отозвалась на стук, подскочила к двери.

– Спроси, кто там, – прошептал Бареш, делая страшные глаза. – Послушай, кто ответит…

– Кто там? – громко спросила Стеглик.

– Обслуживание в номерах, – отозвалась из-за двери Эмма.

Стеглик повернула ключ в замке, потянула на себя ручку.

На пороге она увидела миловидную женщину в голубом форменном халатике. Стеглик успела удивиться, она ждала ужина, а женщина пришла ни с чем. Уже через мгновение мир перевернулся и погрузился во мрак. Из-за двери выскочил какой-то незнакомый мужчина, лица которого Яна даже не смогла рассмотреть. И врезал ей чем-то тяжелым промеж глаз.

Бареш вскочил с кровати, он метнулся в угол номера. Там на стуле висел пиджак, внутренний карман которого оттягивал «Вальтер». Бареш не успел сделать и пары шагов к стулу. Колчин налетел на него, как ураган, сбил с ног, повалил на грудь. Дважды саданул пистолетной рукояткой по затылку.

Колчин вернулся в свой номер, вместе с Алешем они принесли один из ковров в соседний номер, раскатали его по полу. Сверху положили Бареша, закатали его в ковер. Стянули сверток веревками. Взвалив на плечи Бареша, запакованного в ковер, медленно спустились по лестнице вниз. Алеш пыхтел и обливался потом, Колчин нашел в себе силы улыбнуться администратору.

– Позвонил клиент, – сказал он, проходя мимо стойки. – Срочно требует свой ковер. Сегодня я немного заработаю.

– С удачной вас сделкой, – помахал рукой администратор.

Охранник, дежуривший внизу, подержал дверь, пока мужчины проносили через нее свою поклажу.

Через четверть часа Яну Стеглик привел в чувство человек, прибывший из кафе «Серебряный рог». Мужчина, одетый в белую куртку, брызнул в лицо Стеглик холодной воды. Яна зашевелилась.

Еще через десять минут Стеглик сидела на полу номера и дико озиралась по сторонам. Кровь из раны над левой бровью, тонким ручейком лилась по лбу, с кончика носа попадала на подбородок и капала на юбку и грязный пол. Яна не могла понять, не могла вспомнить, что же случилось с ней несколько минут назад. Кажется, она попала под поезд. Но откуда взялись железнодорожные пути в гостиничном номере? И куда подевался любовник вместе с авиабилетами до Мадрида? Вместе с деньгами?

– Вы заказывали моравские колбаски? – в третий раз спросил человек в белой куртке.

– Колбаски? Засунь себе эти колбаски, знаешь куда? – заорала Яна. – Придурок чертов. Кретин. Колбаски…

 

Москва, Ясенево, штаб-квартира Службы внешней разведки. 7 октября.

Генерал Антипов получил сообщение от Войтеха из Праги в шестнадцать сорок. Донесение не то чтобы разозлило Антипова, эмоции в таких делах уходят на второй план, просто окружающий мир поплыл перед глазами. Антипову показалось, будто он с откоса нырнул в неглубокую речушку и сильно ударился головой о ее дно. Но то была лишь короткая минута слабости.

Антипов выкурил подряд две сигареты, положил перед собой чистый лист бумаги и стал составлять план действий. С минуты на минуту его вызовет начальство, нужно придти не с пустыми руками. Провалов, подобного этому, не случалось давно. Застрелили Пачека, нелегала, кадрового старого оперативника, отдавшего разведке всего себя. Погиб Анри Буфо, отчаянный малый. Возможно, смелости у него было больше, чем извилин в мозгу, но и этот парень по-своему незаменим. Донцов получил пулевое ранение в руку. Только Колчину чудом удалось спастись. Но и это не все потери. Списка нелегальной резидентуры получить не удалось. Документы, что принесли покупатели во главе с таинственным паном Петером, оказались подлинными. Но они уплыли в неизвестном направлении. Ушел и чемодан со «смешными» деньгами.

Та информация, что удалось получить скудна и противоречива. Колчин утверждает, что Петер – русский. Дает словесное описание этого Петера. Ну, и что? Ничего, почти ничего эта информация не вносит в актив. И еще Колчин утверждает, что выйдет на след Бареша в ближайшее время. А через Бареша выяснит личности остальных действующих лиц. Понятно, Колчин чувствует свою вину, свою ответственность за провал, хочет как-то исправить положение. Его можно понять.

Но что делать Антипову, как куратору всей операции?

На листе бумаги Антипов нарисовал единицу. В этих условиях он обязан сворачивать дело – это первое. Далее: нужно эвакуировать из страны Донцова и Колчина. Причем немедленно – это второе. Колчин доберется до Москвы тем же маршрутом, каким прибыл в Прагу. То есть через Болгарию. С Донцовым сложнее, потому что он ранен и не известно еще, как будет чувствовать себя после операции. Если ему станет хуже, возникнут осложнения, Донцова придется переправить в Варшаву, а оттуда в багажнике посольской машины его вывезут на территорию Белоруссии. Итак, с этим решено.

Третье… Что делать с агентами нелегалами, чьи имена попали в тот самый проклятый черный список? Чтобы вывести людей из-под удара, придется сворачивать работу всей агентурной сети. Но агентов просто так за пять минут не сдернишь с места, не вывезешь в соседнюю страну, не спрячешь все концы. Предстоит решить массу крупных и мелких проблем, это большая кропотливая работа, которую не сделаешь за пару дней, даже за неделю.

Антипов взял исписанный листок, разорвал его вдоль и поперек, скатал в шарик и бросил в корзину. Никуда не годится этот план с его пунктами и подпунктами.

В восемнадцать ноль пять Антипова вызвал заместитель начальника Службы внешней разведки, начальник европейского управления Егоров. Тяжелый муторный разговор длился около полутора часов. Беседа вертелась вокруг той злосчастной магнитофонной пленки, записанной в посольстве Польше.

На пленке фрагмент разговора между Барешем и помощником американского военного атташе Крисом Коэном. Бареш предлагает купить у него важные документы и просит своего собеседника свести его с заинтересованными людьми. Если раньше в подлинности пленки не было сомнений, теперь, после последних событий в Праге, можно предположить, что запись – фальшивка. Дезинформация, которую скормили русским.

– Пленку получили через нашего агента, технического работника польского посольства, – сказал Антипов. – Источник не вызывает сомнений. Такой разговор действительно состоялся, запись подлинная. Ее проанализировали эксперты. Другое дело, что Бареш или его компаньоны могли знать, что в польском посольстве работает наш человек. Они хотели, чтобы запись разговора попала не только в Лэнгли, но и в Москву. Продавцы вели двойную игру. Если бы первыми клюнули американцы, то документы получили они.

– Но американцы не пошли на контакт, – продолжил Егоров. – А мы проявили активность. Наши люди выдавали себя за американцев или сотрудников дружественных американцам спецслужб. Но были раскрыты. Продавцы поняли, с кем имеют дело. Так? Почему же они просто не взяли наши деньги и не разошлись миром? Ваша версия?

– Петеру не нужны свидетели, – ответил Антипов. – Не нужны люди, русские агенты, которые знают его в лицо. Если бы деньги принесли американцы, в замке «Водичков» все закончилось полюбовно. Но русские… Очевидно, их план Петера изначально в этом и состоял: с американцами – честная игра, с русскими – силовая акция. Петер понимал, что ему недолго жить после того, как мы получим документы. Наши агенты раскрыли в нем русского – и это он тоже понял. Словом, все логично… На его месте так поступил бы любой профессионал.

– Но мы оказались не готовы к такому развитию событий, – нахмурился Егоров.

– У нас было мало времени на подготовку операции, – кивнул Антипов. – Мы торопились, чтобы опередить американцев. Судьба операции решалась в замке «Водичков». Мы не могли трогать Яночку и Бареша до того момента, пока они не вывели нас на организатора дела, на своего хозяина. Иначе мы спугнули бы Петера. Он надолго бы затаился. Мы разработали вполне добротный план. И, кажется, просчитали все варианты, но…

– Но провалились с этим планом, – добавил Егоров.

– Как куратор операции, я лично отвечаю за провал.

Егоров не ответил, задал следующий вопрос.

– Каковы, по-вашему, дальнейшие действия группы этого Петера?

Антипов вытащил и распечатал пачку сигарет, но вспомнил, что начальник бросил курить. Сунул сигареты в карман пиджака.

– Они ведь хорошо понимают, что играют в смертельно опасную игру, поэтому на время постараются уйти в тень, выдержат паузу, – сказал он. – Когда узнают, что деньги фальшивые, попробуют найти новых покупателей на документы. Сделают попытку войти в контакт с одной из западных спецслужб. Например, с немцами.

– Наши действия?

– Я обдумал сложившуюся ситуацию, – сказал Антипов. – Предлагаю оставить Донцова и Колчина в Праге. Если мы эвакуируем агентов, пришлем других людей, то потеряем слишком много времени. В своем сообщении Колчин утверждает, что выйдет на Бареша. Надо дать Донцову и Колчину шанс.

– Слишком расковано, – покачал головой Егоров.

– Наши люди не дети, – возразил Антипов. – Они знают, что делают. Колчин оперативник, боевик с богатым профессиональным опытом. Донцов отлично знает Европу. Многие годы он посвятил специфическому ремеслу. Он выслеживал предателей.

– Ну, допустим, мы оставим наших агентов в Праге, – кивнул Егоров. – Что дальше?

– Управляющий музеем Яночка вероятнее всего сейчас находится уже в Германии. Судя по донесению убитого Пачека и донесению Колчина, с женой у Яночки прохладные отношения. И вряд ли он сунется домой после того, что произошло. Считаю, что Яночка отправится в Гамбург, где вырос и учился. Этот город он хорошо знает, там ему легко спрятаться. Нашим агентам в Германии нужно дать ориентировку на Яночку. Если повезет, мы быстро выясним его место нахождения.

– Вот именно, если повезет, – усмехнулся Егоров. – Если очень повезет.

– Где искать Петера, под каким именем и в какой стране он скрывается? Эти вопросы пока не имеют ответа, – сказал Антипов. – Но тут много зависит от того, как сложатся дела у Колчина и Донцова.

Егоров кивнул, встал из-за стола, давая понять, что разговор подошел к концу. Антипов тоже поднялся со стула.

– Хорошо, – сказал Егоров. – Изложите письменно все свои соображения. Жду их сегодня до десяти вечера.

Антипов дошагал до двери кабинета, но остановился, услышав новый вопрос.

– Кстати, Юрий Федорович, как твоя язва? – спросил Егоров.

Антипов понял намек. Он истолковал вопрос начальника в том смысле, что годы и болезни берут свое. Антипов, как куратор операции, облажался. А возраст у него предпенсионный. Возможно, именно сейчас настало время уступить дорогу молодым и перспективным, а самому подумать о заслуженном отдыхе. О тихой речке, удочке, дачном участке, огороде и прочих прелестях пенсионного быта. Антипов жил не ради служебных повышений, новых званий, наград.

Он просто не представлял своей жизни вне разведки. Впрочем, разведка – неподходящее место для людей, делающих служебную карьеру. Положить голову на гильотину можно запросто, можно погон лишиться, можно в тюрьму сесть… Сделать карьеру в разведке не просто.

– Если я переживу еще один такой стресс, как сегодня, моя язва снова откроется, – честно ответил Антипов. – И уже никогда не зарубцуется. Мне подать рапорт?

– С этим всегда успеется, – покачал головой Егоров. – Жду тебя в десять.

Антипов, медленно передвигая ноги, шагал в свой кабинет по прямому коридору. Он чувствовал себя неважно, сердце стучало неровно, а перед глазами расплывались круги. Антипов думал, что финские специалисты, строившие комплекс зданий внешней разведки, умеют работать. И вообще финны все учли. В этих прямых широких коридорах человек, переживая минуту душевного затмения после провала группы, после тяжелого разговора с начальником, не рискует стукнуться лбом о стену даже в темноте. И то хорошо…

 

Глава вторая

Прага, Южный город. 7 октября.

Колчин остановил фургон на выезде из Праги, он выпрыгнул из кабины, поймал такси. Заплатил водителю, посадил в машину Эмму и отправил ее домой. Когда Колчин вернулся в фургон, сел за руль, дождь полил, как из ведра. Проехали район новостроек, свернули на узкую плохо освещенную дорогу. Алеш больше не высказывал упреков. Кажется, он без остатка израсходовал недельный запас эмоций. Аптекарь меланхолично сосал сигареты, крутил пуговицу плаща и хмурился.

– Этот ваш знакомый там в ковре умрет от асфиксии, – сказал он. – Не довезем его живым.

– Я ослабил веревки с той стороны, где у него башка. Значит, есть, чем дышать. Алеш не стал возражать, прикурил новую сигарету и отвернулся в сторону. Из низины на дорогу выползал тяжелый плотный туман, асфальт в свете редких фонарей блестел, как змеиная кожа, смазанная солидолом. Встречные машины попадались редко. Колчин ехал медленно. Боялся ненароком слететь с узкого шоссе или пропустить поворот на грунтовку, спрятанную за стволами и кронами стоящих вдоль дороги молодых тополей.

К тарному складу на далекой городской окраине подъехали в полной темноте. В свете фар можно было разглядеть глухой забор из листов рифленого железа, ржавую цепь, обвивающую замок на воротах. Колчин, скользя подметками по жидкой грязи, долго возился с ключами. Створки ворот заскрипели, разошлись в стороны, Колчин, вернулся в кабину, загнал фургон на тесный дворик. Дождь лил, не переставая, ветер налетал порывами, срывал желтые листья с густого кустарника, разросшегося по периметру забора.

В темноте виднелась приземистая, вросшая в грязь постройка, больше напоминающая не современный склад, а старый заброшенный коровник или барак военнопленных. Колчин запер ворота, долго возился с висячим замком и железной скобой, приделанной поперек двери. Замок заржавел и никак не хотел открываться.

Наконец, Колчин вошел в помещение, зажег свет внутри склада, лампочку над дверью. Встав в дверном проеме, махнул рукой Алешу, мол, гребите сюда и пиво не забудьте. Аптекарь вытащил из-под сидения две картонные упаковки с пивом, по шесть бутылочек в каждой, и большой пакет жареной картошки, что купили еще в городе. Выбрался из кабины, утопая в глубоких лужах, пробежал два десятка метров, едва не выронив пиво.

Большую часть помещения занимал непосредственно склад, где громоздились, уходя под потолок, темные отвалы разбитых, пришедших в негодность деревянных ящиков. Так называемое административное отделение – это большая комната с голыми бетонными стенами и полом, ярко освещенная лампами дневного света.

Ближе к входной двери стоит стол с запыленной пластиковой столешницей, три разномастных стула у стены. У замазанного белой краской окна дощатая перегородка, доходящая человеку до плеча. С другой стороны перегородки, в углу комнаты, грязный загаженный унитаз, над которым на высокой трубе поднимался сливной бачок. В противоположном от унитаза углу висит изъеденная ржавчиной эмалированная раковина, под ней стоит красное пластмассовое ведро. Вот, собственно, и весь интерьер.

Алеш, робко огляделся, поставил на стол упаковки с пивом. Расстегнув плащ, придвинул стул, осторожно сел. Колчин взял бутылку, сковырнув пробку об угол стола, присосался к горлышку.

– Что, доктор, это не самое милое место на земле? – спросил он.

– Пожалуй, – Алеш открыл себе бутылку пива.

– Мы долго здесь не задержимся, – Колчин вытер губы ладонью.

Он вышел на улицу. Дошагал до фургона, открыл заднюю дверцу, залез в грузовой отсек. Тяжелые дождевые капли выбивали из крыши смачные беспорядочные звуки, будто пьяный заяц молотил по барабану передними лапами. В ковре тяжело сопел Бареш. Колчин перерезал веревки ножом, наклонился. Поднатужившись, стал разворачивать ковер, переворачивая своего пленника с боку на бок, тот тихо постанывал. Закончив дело, Колчин пнул Бареша ногой, попятился задом, выпрыгнул из фургона.

Расстегнул плащ, вытащил из-под ремня пистолет.

– Вылезай, – приказал Колчин.

Бареш встал на четвереньки, дополз до края. Закряхтел, сел на пол, свесил вниз ноги.

– Шевелись, ты…

Держа Бареша на мушке, Колчин вытянул вперед свободную руку, с силой дернул своего пленника за галстук. Барешу пришлось прыгать в грязь, Колчин подтолкнул его в спину. Светлая рубашка на спине была залита кровью, еще сочившейся из разбитого затылка. Пленник сделал несколько шагов и остановился, словно не понимал, в каком направлении надо двигаться.

Колчин ткнул Бареша пистолетным дулом между лопаток. – Топай туда, где свет.

Бареш слегка пошатывался, он шел вразвалочку, не торопясь, потому что кружилась голова, а ноги занемели. Холодные дождевые капли летели с неба, падали на лицо. Не дойдя нескольких шагов до двери, он поскользнулся и упал в лужу. Успел выставить вперед руки, и только поэтому не проехался лицом по грязи. Бареш встал на колени, выругался. Поднялся на ноги, вытер о брюки испачканные ладони.

Колчин пнул его ногой в зад.

– Шагай.

Когда вошли в помещение, Колчин подвел Бареша за деревянную перегородку, велел сесть на унитаз. Позвав аптекаря, вложил в его ладонь наручники и попросил пристегнуть правую руку Бареша к чугунной трубе, спускавшейся от сливного бачка к унитазу. Алеш без возражений выполнил просьбу.

Колчин скинул с себя и бросил на стул мокрый плащ и пиджак, сунул пистолет в карман брюк. Ослабил узел галстука, до локтей закатал рукава рубашки. Подошел к сидящему на унитазе Барешу, развернулся и справа съездил ему кулаком по морде. Занес для удара левый кулак. Бареш опустил голову, подставляя под удары затылок, завыл, задергал прикованной к трубе рукой.

– Расскажи мне, – заорал Колчин. – Ну, расскажи…

Колчин дернул Бареша за волосы, поднял его голову, слева ударил в зубы, рассек костяшками пальцев верхнюю губу. Схватив пленника за свободную руку, вывернул его пальцы. Бареш тонко закричал.

– Где сейчас Петер?

Бареш всхлипывал, давился кровавыми соплями.

– Клянусь, не знаю. Я… Я работал за проценты. Он дал мне вперед двадцать тысяч долларов. А вчера, после той перестрелки, отдал еще сто. Мы рассчитались в ресторане «Осташ». И разъехались. Я просто хотел немного заработать. Меня совсем разорила любовница, эта чертова сука Яна Стеглик. Она тянула из меня деньги, как пылесос. Я залез в долги. Клянусь могилой матери, так все и было.

– Твоя мать жива. Кто такой Петер? Где его искать?

– Я знаю только, что он русский, – сказал Бареш. – Он нашел меня через Яночку. Я был нужен Петеру, потому что еще по работе в МИДе знал людей, которые могли быть связаны с иностранной разведкой. И не представляю, где его искать. Он сам выходил на меня. Он звонил и назначал встречу. Я не знаю ничего об этом человеке, даже номера его телефона. Пощадите…

– Какое настоящее имя этого Петера?

– Это и есть его настоящее имя – Петер. Других имен я не знаю.

– Фамилия?

– Не знаю.

– Как списки резидентуры попали к Петеру?

– Не имею понятия, клянусь. Это меня не касается. Я даже толком не представляю, что за документы у Петера. Потому что я не держал эти бумаги в руках. Но мы с вами можем договориться. У меня есть деньги…

– Деньги фальшивые, – усмехнулся Колчин. – Ты напрасно рисковал. Зря старался.

Бареш замолчал, переваривая это известие. Колчин вывел его из задумчивости, ударив носком ботинка в голень. Бареш взвыл от боли.

– Повторяю вопрос…

 

Аптекарь отошел подальше, к столу, сел, но уже через минуту поднялся на ноги, не хотелось лишней минуты находиться под одной крывшей с этим русским и человеком, похищенным из гостиницы. Не хотелось видеть и слышать то, что происходит там, за перегородкой. Что случится в следующие минуты, не трудно догадаться: похищенный мужчина будет забит до смерти. Алеш органически не переваривал жестокого насилия. Кроме того, он давно убедился: чем меньше знаешь, тем дольше живешь. Аптекарь перешагнул порог, встал у входной двери под дырявый навес, прикурил сигарету.

Дул холодный ветер, дождевые брызги попадали на лицо, но он не обращал внимания на мелкие неудобства. Однако пронзительные крики Бареша, его мольбы о пощаде, долетали и сюда. Кажется, эти вопли можно было услышать, за километр от склада. «Я делаю это ради жены, – думал Алеш. – Я должен спасти Эмму. Господи, помоги мне. Укрепи меня».

Аптекарь стоял на ветру, ежился от холода, курил. Время остановилось.

– С кем был связан Петер в Чехии? Его знакомства?

– Не знаю, с кем он был связан, – Бареш прижал ладонь к разбитым губам. – У Петера был только один приятель, о котором мне известно. Мы познакомились в ночном ресторане «Три грации». Его зовут Сергей Тарасенко. Он русский, но постоянно живет в Праге. Кажется, здесь он занимался каким-то бизнесом.

– Где найти этого Тарасенко?

– Я не знаю, где его искать, но я запомнил номер его домашнего телефона. Он купил в Праге новую квартиру и тогда в ресторане назвал домашний номер Петеру. А я слышал и запомнил. На всякий случай.

Бареш назвал номер и плюнул кровью на пол.

– Кто такой Тарасенко? Как выглядит? Сколько лет? Особые приметы? Какая у него машина?

– Лет сорок или около того, – всхлипнул Бареш. – Роста выше среднего, склонный к полноте, блондин с высокими лобными залысинами. Короткая стрижка, приятное лицо. Шрам над левой бровью, на правой руке не хватает фаланги указательного пальца. Не бедный человек, это бросается в глаза. Носит костюм за тысячу баксов и много золота. Ездит на «Мерседесе» цвета мокрый асфальт. У него есть телохранитель, русский парень. Больше ничего не знаю, я ведь видел его один раз. – Кто такая Мила Фабуш? – спросил Колчин.

– Она моя секретарша, теперь уже бывшая, – на глазах Бареша навернулись слезы. – Она работала у меня всего два месяца.

– Мне нужна правда, – сказал Колчин. – А если захочу услышать вранье, включу телевизор. Он отступил на пару шагов, вытащил из-за пояса пистолет. Бареш закрыл глаза. В пустом помещении пистолетный выстрел прозвучал так громко, будто саданули сразу из двух стволов охотничьего ружья. Пуля попала в правую руку чуть выше локтя. Бареш завыл по-звериному. – Кто такая Фабуш?

– Это подстилка Петера, – крикнул в ответ Бареш. – Он приставил ко мне свою девку, заставил меня взять ее на работу. Это было нужно только для того, чтобы шлюха шпионила за мной. И все докладывала своему хозяину. Каждый мой шаг, каждое слово…

– Где искать Яночку?

Бареш уже открыл рот, чтобы ответить, но тут взглянул на рану в правой руке и больше не смог говорить. Он застонал, глаза закатились кверху. Действительно, на простреленную руку страшно смотреть. Но еще старшее выглядело лицо Колчина, перекошенное от злобы и ярости.

– Я истекаю кровью, – прошептал Бареш. – Мне нужен доктор. Немедленно.

– Доктор уже здесь, – усмехнулся Колчин. – Сначала расскажешь все, и только потом он тебе поможет. Перевяжет руку.

Бареш не ответил, он привалился спиной к стене, вытянул вперед ноги и лишился чувств. Если бы не наручники, он сполз бы на пол. Продрогший на ветру Алеш вернулся к столу, неожиданно он испытал острый приступ жажды. Откупорил новую бутылочку пива и опустошил ее в несколько больших глотков. Возможно, тому виной холодное пиво, но Алеша стала пробирать дрожь, такая крупная, что стучали зубы. Колчин подошел к столу, наклонился к пиджаку, висящему на спинке стула. Достав из внутреннего кармана плоскую фляжку с водкой, сделал глоток из горлышка, поставил фляжку на стол.

– Лучше вот это попробуйте, – сказал он.

Колчин подошел к раковине, пустил воду из крана, подставил под струю ведро. Когда вода набралось под самый край, подошел к истекающему кровью Барешу. Окатил его из ведра. Бареш вскрикнул и открыл глаза. Вода разлилась по полу розовой лужицей, она мешалась с кровью и уходила под круглую решетку водостока.

– Где искать Яночку? – повторил вопрос Колчин. – Ты слышишь меня?

Он похлопал Бареша по щеке.

– Не знаю, – всхлипнул Бареш. – Может, в Германии, в Гамбурге. Он там вырос, он собирался туда вернуться. Яночка скрытный человек, он ничего о себе не рассказывал. Клянусь всем святым, что у меня есть, я ничего больше не знаю. Меня использовали втемную. Пусть врач перевяжет мою руку. Умоляю.

– В этом уже нет необходимости, – покачал головой Колчин. – Ну, медицинская помощь тебе больше не нужна.

– Пожалуйста… Я ведь все сказал.

– Только этого мало.

Колчин вытащил пистолет. Отступил на пару шагов. Бареш понял, что живет на свете даже не последние минуты, последние секунды. Он закричал во все горло. Крик эхом раскатился по складу. Аптекарь зажал ладонями уши.

Колчин поднял руку, нажал на спусковой крючок.

Первая пуля попала в переносицу. Колчин выстрелил еще семь раз в лицо Бареша, разрядив всю обойму. Аптекарь, ставший невольным наблюдателем убийства, выскочил на улицу, под дождь. Он успел нагнуться, широко открыть рот, из которого хлынул фонтан горячей блевотины. Колчин сходил к фургону, принес ковер, отстегнул наручники от трубы. За ноги перетащил тело на ковер. Промокший Алеш вернулся минут через десять, когда Колчин уже смысл кровь с бетонного пола, а тело торговца автомобилями запаковал в ковер.

– Теперь я один не справлюсь, – сказал Колчин. – Помогайте.

Вдвоем они перенесли огромный сверток в помещение склада, в дальний угол. Колчин открыл двухстворчатый железный люк в полу. Под крышкой темная бездонная пустота, видны только три первые ступени деревянной лестницы. Из погреба в нос Алешу пахнуло сладковатым зловонием. Он поморщился, отступил от края. К горлу снова подкатила тошнота. Колчин ногами спихнул вниз тело, хлопнул крышкой. Набросал поверх нее груду почерневших ящиков. Затем вернулся к умывальнику, сполоснул руки. Сел к столу и допил водку из фляжки.

– Кто был этот человек? – не удержался от вопроса Алеш.

– Вам лучше этого не знать, – покачал головой Колчин. – Забудьте все, что слышали, в первую очередь имена. И поехали домой. Вас жена заждалась.

 

Москва, Ясенево, штаб-квартира Службы внешней разведки. 8 октября.

Прошлую ночь генерал Антипов провел в своем рабочем кабинете. Дел навалилось столько, что на сон осталось пять с половиной часов.

На совещании, затянувшимся далеко за полночь, начальник европейского управления Егоров санкционировал продолжение операции «Холодный фронт». Поздней ночью по дипломатическим каналам поступило сообщение от Колчина: Бареша удалось выследить, проведена силовая акция. Продолжаются поиски и разработка контактов пана Петера. Перед смертью из Бареша удалось вытащить только одно имя, не прежде не попадавшее в поле зрения, некто Сергей Тарасенко, гражданин России, имеющий какой-то бизнес в Праге. Колчин просить выяснить личность Тарасенко.

Итак, Донцов и Колчин остаются в Праге. С этим решено.

Вчера ориентировка на Яночку ушла в Гамбург. И уже сегодняшним утром Антипова ждал приятный сюрприз. Пришло сообщение от агента нелегала из Гамбурга. Карл Яночка не умел, а, скорее, не хотел прятаться, и стал жертвой собственной самоуверенности или глупости. В ночь с шестого на седьмое октября на своей машине «Опель Вектра» он пересек границу между Чехией и Германией. Добравшись до Гамбурга, не сунулся к знакомым, а остановился в гостинице «Ремстал», в одноместном номере за восемдесят пять марок в сутки. При этом Яночка допустил еще одну грубую, возможно, роковую ошибку – не назвался вымышленным именем, а предъявил для регистрации собственный паспорт.

Агент без труда навел справки, через гостиничную прислугу выяснил, как Яночка провел прошлый день. До полудня он отсыпался в номере, затем пообедал, бесцельно слонялся по городу и посетил небольшой кинотеатр, где крутят старые фильмы. Посмотрел гангстерскую черно-белую ленту с Эдвардом Робинсоном. Поздним вечером очутился на улице Репербан в квартале Сант-Паули, у шлюхи, с которой поддерживает давнюю связь. В половине девятого утра Антипов был на докладе у Егорова. На этот раз Антипов был готов к разговору.

– Для проведения операции предлагаю отправить в Гамбург Донцова, – сказал он. – Пусть выезжает сегодня же.

– Но Донцов ранен.

– В ночной шифровке Колчин утверждает, что состояние Донцова не внушает опасений. Он готов к работе. Чтобы облегчить его задачу, подключим к делу одного из наших агентов в Гамбурге.

Антипов вытащил из папки несколько фотографий, через стол передал их начальнику. Егоров увидел на снимках склонного к полноте господина с гривой седых волос, дряблой физиономией, в очках в металлической оправе.

– Это Буряк Павел Иванович, – пояснил Антипов. – Работает в странах Западной Европы более десяти лет. Его теперешнее имя Гюнтер Шредер. Репутация Шредера высокая. Опытный кадр. По легенде свободный фотограф, держит собственную фото студию в Гамбурге.

– Да, да припоминаю, – кивнул Егоров.

– Буряк специализируется на эротических и порнографических снимках, которые продает в журналы для мужчин. Своя студия – надежное прикрытие. В летний период Шредер долго на одном месте не сидит, получает задания, связанные с разъездной работой. Гастролирует, переезжая из страны в страну. Недавно вернулся из Дании.

Егоров долго разглядывал фотографии. Наконец, перетасовал снимки, как карточную колоду, вернул их Антипову.

– Да, постарел Буряк, – сказал Егоров. – Давно его не видел. Постарел… Слышал, что у него проблемы с весом: сто семь кило как-никак. Год назад Шредер пережил сердечный приступ. Для той работы, которую сейчас выполняет Шредер, он годится. Но подключать его к этой операции слишком… Не знаю…

– Хочу использовать Буряка не для активных мероприятий, – ответил Антипов. – Он поможет Донцову сориентироваться, выведет его на ту шлюху, к которой Яночка ходит в гости. Буряк бывал в разных переделках, и на сердце не жаловался. Обвинять в избыточном весе человека, большую часть года живущего в Гамбурге… Ну, это бесчеловечно.

Егоров улыбнулся.

– Я бывал в Гамбурге, – сказал он. – Это город создан не для тех, кто хочет похудеть. Какая помощь требуется Донцову и Колчину?

– Помощи они не просят, – ответил Антипов. – Колчин сообщает, что на этом этапе операции справятся своими силами.

Антипов вернулся в кабинет, засел за разработку плата оперативных мероприятий. К полудню из ФСБ пришел ответ на заброс Внешней разведки, касавшейся личности Тарасенко.

Сорок один год от роду, родился в Туле, жил в Москве. Получил высшее образование, инженер электронщик, но по специальности работал недолго. Занимался спортом, был грузчиком в мебельном магазине, затем ушел в коммерцию. Начитан, высокий интеллектуальный коэффициент. Дважды женат и разведен тоже дважды. По криминальной части ничего серьезного за этим субъектом не числилось, но кое-какие грехи есть. Впервые на прицеле у милиции Тарасенко оказался еще пятнадцать лет назад, тогда его обвиняли в совращении двенадцатилетней девочки, но доказательная база оказалась слабой, дело рассыпалось, не дойдя до суда.

Восемь лет назад Сергей Иванович Тарасенко отсидел срок за вымогательство и нанесение телесных повреждений средней тяжести: наехал на какого-то бизнесмена, которой якобы ему задолжал, пытался выбить свой долг, а выбил себе пять лет лагерного срока. Не из блатных и не из бандитов, скорее из порченных фраеров. В авторитете никогда не был. Находясь в мордовской колонии строгого режима, лишился фаланги указательного пальца, потому что в срок не погасил небольшой карточный долг. После отсидки связь с уголовным миром не поддерживал.

На свободе снова начал почти с нуля, но быстро добился успеха. Занимался бизнесом, держал сначала палатки, затем пару коммерческих магазинов и ресторан. Кажется, дела шли в гору. Но Тарасенко неожиданно свернул бизнес, по фиктивным контрактам перевел деньги за границу, позднее сам перебрался сначала в Польшу, а затем в Чехию. Содержит там какое-то агентство фотомоделей. Но, скорее всего, модельное агентство лишь вывеска, ширма для прикрытия других операций. По оперативной информации, Тарасенко занимается переправкой живого товара из России и Украины в Западную Европу. Кроме того, он контролирует часть рынка проституток в Праге. Впрочем, источник ненадежный, эту информацию еще нужно проверять.

– Ну, и тип этот Тарасенко, – сказал вслух Антипов. – Скользкий, как червяк. Ни с какой стороны такого не зацепишь.

Последний раз в России Тарасенко появлялся два года назад, с родиной его мало что связывает: родители умерли, близких родственников не осталось. Антипов дочитал бумаги, подумал и решил, что Тарасенко, скорее всего, в этом деле человек случайный. Его разработка ничего не даст. Впрочем, Колчин запросил эту информацию, и он ее получит. Ему на месте виднее.

 

Гамбург, Монкебергштрассе. 9 октября.

Фотограф Гюнтер Шредер он же Павел Буряк вторую половину дня работал над серией снимков для «Эльфа», второсортного журнальчика для стареющих мужчин с не очень богатым воображением. Снимки должны получиться подстать изданию, которое их заказало. Фотографии без выдумки, без изюминки. Избитая тема, старые, как мир, вариации.

Грудастая девица в прозрачной коротенькой рубашечке и чулочках, лежа на кровати, посасывает нечищеный банан, балуется с вибратором, высоко задирает ноги, демонстрируя интересное место и так далее и тому подобное. Совершая различные телодвижения, Лиза старается изображать бурную страсть, что-то похожее на экстаз. Получается не слишком убедительно. С актерскими способностями у этой модели проблемы, но она старалась, как могла, и честно отработала перед камерой два с половиной часа. Хлеб порномодели не самый сладкий хлеб на земле. Впрочем, недостаток артистизма с лихвой компенсировали формы Лизы, слишком уж пышные на вкус Буряка.

Буряк отщелкал последние десять кадров, взглянул на часы. Отлично, он закончил студийную съемку в семь тридцать вечера, как и планировал. – Одевайся, Лиза, – сказал Буряк. – Молодец. Сегодня ты хорошо поработала. Вода в холодильнике.

– Спасибо. Я как раз захотела пить.

Девушка поднялась с кровати, прошлась по комнате, исчезла за ширмой. По походке было заметно, что Лиза очень устала. Буряк выключил два софита, отсоединил камеру от штатива, вытащил отснятую кассету. Он прошел в соседнюю комнату, где, за столиком, посасывая пиво, сидел молодой мужчина по имени Юрген. Жених ждал, когда девушка закончит съемки, чтобы вместе отправиться на дискотеку. Буряк уже около года работал с Лизой, делал ее фотографии для азиатских журналов, там пользовались успехом такие аппетитные блондиночки а-ля Мерлин Монро. За время сотрудничества с Лизой Буряк успел свести дружбу с женихом модели.

Юрген работал старшим продавцом в магазине нижнего женского белья. Последние три года он экономил на всем, откладывал каждую марку, чтобы осуществить две своих мечты: жениться на Лизе, которую очень любил, и открыть собственный магазин женского белья. Время от времени Юрген продавал фотографу с большой скидкой всякие соблазнительные вещицы, которые надевали фото модели перед съемкой.

Буряк достал из серванта бутылку хлебной водки «Корн», наполнил рюмку и присел к столу. Юрген от водки отказался.

– Как идет торговля? – спросил Буряк, наперед зная, что интересы Юргена ограничены лишь деньгами и накопительством.

– Неплохо, – ответил Юрген. – Сегодня разговаривал со своей сестрой по телефону, ей исполнилось семнадцать лет. Она живет в провинции, на ферме отца. Хочет приехать в Гамбург. Чтобы поступить на кинематографические курсы, стать артисткой. Я говорю сестре: зачем тратить сбережения отца на какие-то курсы? Учеба в наше время стоит больших денег.

– О, да, – кивнул Буряк. – Знания – это дорогой товар.

– Я говорю сестре: приходи в наш магазин. И я упакую тебя в такое потрясающее белье, что ты запросто затащишь в постель, влюбишь в себя любого режиссера, даже очень известного. И он будет снимать тебя во всех своих фильмах. Зачем учиться, если на этом можно сэкономить?

– Точно, насчет белья – это отличная идея, – одобрил Буряк. – Просто потрясающая.

Юрген вежливый молодой человек, он тоже поинтересовался успехами фотографа.

– Пробую осваивать смежные виды творчества. Пишу порнографические рассказы, посылаю их в журналы. Но пока моя продукция не находит сбыта.

– За такие рассказы хорошо платят?

– Неплохо, – улыбнулся Буряк.

Он шутил, но Юрген плохо понимал шутки, если они касались денег. Юрген сокрушенно покачал головой, восприняв неудачу фотографа, как свою собственную. Тут из двери в студию вышли Лиза, одетая в брюки и обтягивающий свитер. Одежда подчеркивала роскошные формы девушки, Юрген заулыбался счастливой улыбкой. Буряк вытащил бумажник и расплатился с Лизой за работу, девушка отдала деньги своему жениху. Через минуту молодые люди попрощались с фотографом и ушли.

Буряк хлопнул еще одну рюмку водки, зашел в фото лабораторию, вытащил из-под раковины кожаную сумку на ремне. Сегодня утром через связного Буряк получил посылку из Москвы: инструкции с заданием и порнографический журнал «Шери» в герметичном целлофановом пакете. Инструкции Буряк выучил наизусть и уничтожил, журнал положил в сумку.

Повесив сумку на плечо и заперев квартиру, он спустился во внутренний дворик, оттуда вышел на улицу. Дождавшись автобуса, купил у водителя билет, через двадцать минут вышел в районе Сант-Паули.

 

В этом квартале жизнь не останавливается ни днем, ни ночью. В любое время суток народу здесь больше, чем приезжих на центральном вокзале. Полно туристов с тугими кошельками, пялящих глаза на уличных девок, светятся неоновые вывески мюзиклов, открыты двери секс-шопов, стриптизов, баров и дискотек. По соседству селятся в основном проститутки с высоким достатком, имеющие состоятельных постоянных клиентов.

Буряк хорошо знал этот район, иной раз, получив заказ в каком-нибудь фото агентстве или журнале для мужчин, он находил себе моделей в здешних злачных местах. Пройдя по улице Ребербан, он свернул в переулок, нашел дом номер четыре, поднялся на второй этаж. Буряк пригладил ладонью длинные с проседью волосы, поправил очки на носу и нажал кнопку звонка.

Дверь открыла жгучая коротко стриженая брюнетка лет тридцати пяти в прозрачной блузке, глубоко открывающей грудь. Узкую полоску ткани на бедрах едва ли можно было назвать юбкой. Хозяйка даже не спросила, кто пришел, видимо, ждала клиента. Не проронив ни слова, Буряк толкнул дверь, перешагнул порог. Женщина округлила глаза и спиной попятилась в прихожую. Буряк закрыл дверь, повернул ключ.

– Меня зовут Гюнтер, – Буряк расстегнул пуговицы плаща. – А ты Марта, правильно? Есть важный разговор.

– Вы из полиции?

– Я адвокат, если тебе от этого легче, – ответил Буряк. – Где удобно поговорить?

– Что вам нужно?

Не дав ответа, Буряк прошел в комнату, посередине которой стояла большая круглая кровать, застеленная бордовым покрывалом, на потолке было закреплено таких же размеров и формы начищенное до блеска зеркало. Пол комнаты застелен белоснежным синтетическим ковром с высоким ворсом. Буряк присел на край кровати, бросил сумку на пол и, задрав голову кверху, посмотрел на свое отражение в зеркале. Женщина осталась стоять у двери. Гость вытащил сигарету и прикурил, затем достал из кармана фотографию Яночки, показал снимок хозяйке.

– Узнала? Этот тип недавно появился в городе и заходил к тебе, – сказал Буряк. – Твой старый друг. Я угадал?

– Что вам нужно? – повторила женщина.

– Я хочу дать тебе заработать. Скажем, тысяча марок тебя заинтересует? Мне нужно знать, когда он обещал зайти в следующий раз. Сегодня? Завтра?

Женщина, сжав губы, молчала. Буряк полез в карман, расстегнул бумажник, отсчитав тысячу марок, бросил деньги на подушку.

– Он обещал зайти через два дня, – сказала женщина. – Что я должна сделать?

– Ничего особенного.

Буряк поднял сумку, расстегнул «молнию», вытащил журнал, запечатанный в пластиковый пакет.

– Когда к тебе придет Яночка, дай ему полистать этот журнал. А сама в это время покрутись на кухне. Он ведь интересуется такими изданиями? Но не вздумай распечатать пакет и посмотреть картинки. В этот вечер Яночка не захочет лечь с тобой в кровать. Он почувствует недомогание и, скорее всего, отправится домой. Пройдет один час, только после этого надень резиновые перчатки, выброси журнал в пакет с мусором. Договорились? Марта поняла, что в этом фокусе с журналом есть какой-то недобрый, даже зловещий подвох. Она покосилась на деньги, лежащие на подушке, и отрицательно помотала головой. Буряк бросил окурок на белый ковер и раздавил его каблуком.

Он поднялся, подошел к женщине и, коротко размахнувшись, влепил ей пощечину. Марта вскрикнула, на глазах выступили слезы. Буряк вцепился ей в руку, сильно сжал запястье, левой рукой вытащил из кармана выкидной нож. Щелкнула пружина, лезвие блеснуло в свете лампы.

– Ты сделаешь то, что тебе говорят, – прошептал Буряк. – Иначе плохо кончишь. Я лично достану тебя хоть из-под земли. И вот этой рукой порежу морду. Когда выпишешься из больницы, съедешь с этой квартиры, потому что нечем будет платить за нее. Станешь работать в районе порта, на улице. За десять марок отсасывать в подворотнях у пьяных моряков. Потому что ни днем, ни на трезвую голову, на тебя никто не позарится. Поняла?

Женщина заплакала. Покраснели глаза, опустились уголки губ, потускнул макияж. На лбу и щеках проявились морщины. За одну минуту лицо Марты осунулось и постарело сразу на десять лет.

– И еще одна вещь, – продолжил Буряк. – У тебя есть сын. Он живет на родине, в Кракове, у твоих родителей. Хороший такой мальчик, шустрый. В школу ходит, мамочке письма пишет и катается на велосипеде. Жаль, если вдруг с ним что-то случиться. Например, под машину попадет. Поняла?

Буряк с силой тряхнул Марту за руку. Женщина кивнула головой. Слезы катились по щекам, оставляя за собой темные полосы. Буряк убрал нож, вытащил из кармана и вложил в вырез блузки бумажку с номером телефона.

– Когда Яночка придет к тебе, выйдешь в соседнюю комнату и позвонишь по этому телефону. Спросишь Гюнтера. Скажи только пару слов: он здесь.

Буряк отпустил руку женщины, вернулся к кровати, захватил сумку и ушел не прощаясь.

 

Глава третья

Прага, Центральный вокзал. 10 октября.

Утром Колчин проводил Донцова на вокзал. Поезд подали на перрон за четверть часа до отправления, Донцов сам нес чемоданчик, держа его в здоровой левой руке. Правая рука была забинтована по локоть, но повязка не видна под рукавом плаща. Он неплохо выглядел. Неплохо, для человека, три дня назад получившего пулевое ранение.

– Как самочувствие? спросил Колчин.

– Об этом не думай, – Донцов поставил чемодан и прикурил сигарету. – На мне такие царапины зарастают быстрее, чем на собаке.

– Может быть, скоро увидимся. Удачи тебе.

– Тебе удача тоже не помешает, – ответил Донцов.

Донцов бросил окурок под колеса, поднял чемодан и вошел в поезд. В купе на шесть сидячих мест он оказался единственным пассажиром. Заняв место у окна, Донцов открыл чемодан, вытащил сегодняшнюю газету. Но чтение не пошло. Странно, но Донцов немного волновался, будто документы были не в порядке. Через пять минут состав дернулся, стал плавно набирать ход. Кончилась платформа, потянулись привокзальные постройки, склады, трансформаторные будки, бесконечные заборы.

Позевывая, Донцов смотрел через стекло на унылый осенний пейзаж и думал о том, что порнографический журнал «Шери» не сегодня, так завтра попадет в руки Яночки. Этого здорового накаченного амбала удастся убрать с дороги, даже не применяя к нему мер физического воздействия. Донцов вспомнил бывшего русского разведчика, известного под псевдонимом Пасечник. Во время своего пребывания в Италии этот человек растратил казенные деньги, которые должен был передать нелегальному резиденту.

Пасечник закрутил короткий бурный романчик с певицей из ночного кабаре и опомнился, когда в карманах уже гуляли сквозняки. Он испугался ответственности и не придумал ничего лучшего, как сперепугу переметнуться на сторону врагов. Последний раз Пасечника видели в тот момент, когда он заходил в американское посольство. Позже выяснилось, что ту ночную певичку из кабаре сами американцы и подложили Пасечнику. Женщина была лишь инструментом перевербовки нашего агента. Но сути дела эти нюансы не меняли. Бог с ними с растраченными деньгами и с побегом этого ущербного человека.

Важно другое: за покровительство одной из западных спецслужб он заплатил слишком высокую цену: разболтал то, о чем должен был молчать даже в день страшного суда, сдал агентов нелегалов. Пасечник некоторое время жил сначала в Италии, затем в Западной Германии и добраться до него там представлялось делом крайне сложным. Наружное наблюдение, охрана в доме, сложная система сигнализации и так далее.

Пасечника погубила его страсть к чтению. Еще в Москве, получая скромную зарплату, он отказывал себе во всем, экономил на спичках и ухитрился собрать большую библиотеку. В Германии, где у Пасечника завелись деньги, он снова занялся собирательством книг. На этот раз его интересовал не литературный ширпотреб, а библиографические раритеты. Пасечник мечтал заполучить редкое издание «Дон Кихота» начала века в кожаном переплете, иллюстрированное гравюрами одного безвременно забытого французского художника. Заказал эту книгу у знакомого букиниста. Через три недели букинист выполнил заказ, Пасечник в сопровождении своих «сиделок» отправился в лавку, получил книгу. Принес ее домой, заперся в кабинете, стал разглядывать иллюстрации, слюнявя указательный палец. А под вечер вдруг почувствовал себя плохо. Страницы книги были обработаны синтетическим ядом, не имеющим вкуса, запахи и цвета, который всасывается в тело через поры кожи и через слизистую оболочку губ и языка. Приглашенный врач не смог определить причину и характер недуга. Пасечника поместили в больницу.

Еще через неделю мучительных страданий он скончался от неизвестной болезни, приведшей к остановке сердца. Только через четыре дня после его смерти эксперты химики из контрразведки добрались до раритетной книги, угадали в ней причину болезни Пасечника. Фолиант долго, но безуспешно исследовали в специальной лаборатории. Догадки, не подтвержденные экспертами анализами, так и остались на уровне догадок. Химикам не удалось идентифицировать ни яд, которым были пропитали страницы, ни его состав, ни механизм действия. Яд являлся неустойчивым соединением и полностью терял свои свойства через двое суток после того, как вступал в контакт с воздушной средой.

История с Пасечником уже успела покрыться толстым слоем пыли и обрасти мхом, с тех пор много воды утекло, а химия шагнула далеко вперед, яды нового поколения действуют избирательно и изощрено. Яночка… Он полистает журнал, почувствует недомогание, слабость, ломоту в суставах и легкое головокружение. Первые признаки простуды или гриппа. Но это лишь начало. Что самое важное – Яночка временно утратит волевые способности и оборонительный инстинкт, сделается мягким и податливым, как расплавленный пластилин.

В этом состоянии ему можно задавать любые вопросы и получить на них правдивые искренние ответы. Донцов просто придет в его гостиничный номер и поговорит с Яночкой, что называется, по душам. Без угроз и насилия, потому что в насилии в данном случае нет никакого смысла. Задаст вопросы, получит ответы. Затем Донцов поступит так, как поступают все туристы, посещающие Гамбург: он купит памятный сувенир, бутылку, в которой запечатана пластмассовая модель парусника. И навсегда исчезнет из города.

Яночка проживет еще три-четыре дня и скончается от острой почечной недостаточности, которая повлечет остановку сердца. Опытные врачи, интенсивная терапия окажутся бессильными, потому что уже на второй день пациент впадет в коматозное состояние, а в мозгу начнутся необратимые процессы распада белковых соединений.

Как бы то ни было, времени в запасе много. Донцов сложил газету. Жаль, что нет прямых рейсов до Гамбурга. Но уже через несколько часов он будет в Ганновере. Оттуда поезда до Гамбурга следуют регулярно, с часовыми интервалами.

 

Прага, район Мотол. 10 октября.

Сергея Тарасенко было найти совсем не сложно, потому что он не прятался. За последние десять лет в Праге осело примерно пятьдесят тысяч русских. Внутри диаспоры налажены связи, контакты, родственные отношения. Выходцы из России, получившие вид на жительство в Чехии, живут компактно, многие семьи селятся в районе Мотол, возле стадиона «17 ноября». В Праге с давних времен есть православные храмы, а в новые времена появился добрый десяток русскоязычных газет, а также русские адвокаты, агентства по покупке и продаже недвижимости, пельменные, пирожковые и рюмочные.

В районе Мотол можно не знать чешского языка, этого дефекта никто не заметит, будешь чувствовать себя как дома. Ну, почти как дома. Навести справки о человеке, который вас интересует, легче легкого. Не то, чтобы все друг друга знают, как в деревне, но богатые бизнесмены, хотят они того или нет, всегда на виду. Тарасенко был из богатых, из тех, кто на виду.

Судя по слухам, он занимался какими-то темными делами, но в общении среди своих слыл общительным и открытым человеком, у которого можно перехватить в долг некоторую сумму. Эта открытость, разумеется, имела свои границы. Человека с улицы, пусть даже этот человек обеспеченный соотечественник с множеством полезных знакомств, к Тарасенко близко не подпустят.

Чтобы выйти на Тарасенко, пришлось подключать к делу Войтеха. Тот вышел на некоего Василия Жидкова, крупного предпринимателя, занимавшегося импортом мебели из Чехии в Россию. Жидков солидно поставил свой бизнес, завел обширные знакомства, он запросто посещал западные посольства и торгпредства, был на короткой ноге с некоторыми дипломатами. Кроме того, Жидков окучивал жену одного американского разведчика, работающего под дипломатической крышей.

Уже много годы Жидков являлся нештатным информатором Внешней разведки и ФСБ, имел псевдоним Длинный. Премиальных ему, разумеется, не выписывали. Да и Жидков не интересовался той жалкой мелочью, которую могли предложить за информацию государственные структуры. Но в награду за свои услугу он пользовался некоторыми привилегиями при растоможке товара, теми привилегиями, которых были лишены другие бизнесмены. Таможенники на московских терминалах не замечали этих досадных ошибок и накладок при оформлении бумаг. А Жидков платил сущие гроши вместо реального таможенного сбора. И все заинтересованные стороны были довольны таким сотрудничеством. Жидков связался с Тарасенко, с которым имел лишь поверхностное, шапочное знакомство. В телефонном разговоре Жидков представил Колчина, как Ивана Старостина своего питерского земляка, человека с деньгами, солидного бизнесмена, недавно бежавшего из России. Для скорого отъезда с родины были свои причины, якобы Старостин боялся судебного преследования за свои не совсем чистые финансовые операции. Теперь он осматривается на новом месте, ищет прибыльное вложение вывезенным капиталам.

Интересные предложения от здешних бизнесменов он якобы уже получил, но пока окончательно не решил, куда двинуть деньги. «Этот человек должен тебя заинтересовать, – сказал Жидков. – Деньги у него из ширинки сыплются». Тарасенко задумался над неожиданным предложением, но не сразу, не за минуту смог придумать, как выгоднее воспользоваться будущим знакомством. «Хорошо, я с ним поговорю, – ответил он. – Пусть приходит ко мне на квартиру… Скажем, к двум часам. Как говориться, посмотрим друг другу в глаза. А там что-нибудь решим». С вокзала Колчин поехал в солидный магазин «Арт Фейшен Галери», решив основательно обновить свой гардероб перед важной встречей. В магазине он переполошил весь персонал. С продавцами Колчин разговаривал на прекрасном английском, выделяя звук "р", чем окончательно убедил их в своем заокеанском происхождении.

После долгих примерок купил фирменный итальянский плащ темно оливкового цвета, модные ботинки и строгий синий костюм в мелкую едва заметную полосочку, по здешним меркам очень дорогой. Ведь нужно соответствовать образу крутого прикинутого парня, потерявшего счет деньгам. Окруженный продавцами, Колчин долго вертелся перед зеркалом, разглядывал себя, придирчиво подбирал рубашку, гармонирующую с цветом костюма. Затем занялся галстуком и носками. Да, носки – это немаловажная деталь. Опытные модники знают, что носки должны быть на полтона темнее костюма и на полтона светлее ботинок. Утомившись этими приятными хлопотами, Колчин попросил старшего продавца упаковать старые вещи в сумку и, не помяв их, отправить их в пансион пани Новатны. «Будет сделано, сэр», – ответил продавец по-английски и улыбнулся покупателю, как лучшему, самому дорогому другу, встречи с которым с нетерпением ждал последние десять лет.

Переведя дух, старший продавец отошел в сторону и чуть слышно проворчал, уже по-чешски: «У себя в Штатах командуй, кретин, свинья вареная». Колчин, не слышавший слов, прочитал реплики продавца по губам и понял их смысл. Настроение продолжало повышаться. Довольный собой, Колчин вышел из магазина, дошагал до конца пешеходной улицы, любуясь своим отражением в зеркальных стеклах витрин, поймал такси.

 

Колчин, не привыкший опаздывать на деловые свидания, немного забеспокоился, когда машина простояла в пробке у моста через Влтаву. Но, все волнения оказались пустыми, такси подъехало к дому, где жил Тарасенко, за пять минут до назначенной встречи. Это был дом стандартный дом, в три подъезда, новостройка, заселенная жильцами только год назад. Тарасенко купил все четыре квартиры на последнем девятом этаже в крайнем правом подъезде. Колчин вошел в парадное, поздоровался с женщиной кастеляншей, которая несла вахту за столом у лифтов, поднялся на этаж.

На площадке гостя встретил атлетического сложения мужик в спортивном костюме, спросил имя, фамилию и повел за собой. В просторной прихожей, отделанной деревянными панелями, охранник принял плащ из рук Колчина и деликатно, но твердо попросил гостя оставить оружие здесь, а не тащить с собой.

– У меня нет оружия, – сказал Колчин. – Я громила, а деловой человек.

Телохранитель недоверчиво покачал головой. По его понятиям, русский бизнесмен может забыть дома «Паркер» с золотым пером или деловые бумаги, но никогда не выйдет на улицу без пушки девятого калибра.

– Таковы правила, – сказал телохранитель. – Приношу свои извинения.

Колчин расстегнул пиджак и поднял руки кверху. Завершив обыск, телохранитель провел гостя в большую комнату, оклеенную светлыми однотонными обоями и разделенную надвое стойка бара, и удалился. С кожаного дивана поднялся мужчина лет сорока, подошел к гостю, с чувством тряхнул руку Колчина, заглянул в глаза.

– Я люблю, когда ко мне приходят земляки, – сказал Тарасенко. – Тут многие наши усвоили дурные привычки. Живут очень обособленно, сами по себе, в своей скорлупе. Носа из дома не высовывают, только пиво пьют ведрами. Тебе что налить? Рома, бехеровки, водки, армянского коньяка? Сперва мы немного выпьем, а потом перекусим. Мне в этой квартире ничего не готовят, заказываю еду в ресторане. Русская кухня. Пельмени, борщ и прочая белиберда.

Тарасенко зашел за стойку, показал рукой на зеркальную стену и стеклянные полки, тесно заставленные бутылками всех цветов и размеров. Колчин выбрал водку со льдом и апельсиновым соком. Тарасенко пил виски с содовой водой.

Исполняя роль гостеприимного хозяина и демонстрируя свой тонкий музыкальный вкус, он потыкал пальцем в пульт стерео системы. Из высоких колонок, расставленных по углам комнаты, поплыли легкие джазовые вариации на музыку из «Крестного отца». Тарасенко вытащил из холодильника лед, побросал его в стакан с широким днищем, щедро плеснул гостю водки, а сока набулькал всего на палец.

Сели в кресла у окна, выпивку поставили на прозрачный столик. Для затравки хозяин рассказал подряд несколько анекдотов, самый свежий из которых Колчин слышал года три назад. Между анекдотами Тарасенко делал паузы, отходил к стойке, подливал в стаканы спиртное. Закончив с анекдотами, он свернул на женщин. Колчин поддержал разговор.

– Да, с женщинами тут просто беда, – сказал он. – Я уже неделю в Праге, и за все это время встретил только одну интересную чешку. Остальные – как крокодилы.

– Тебе повезло, – усмехнулся Тарасенко. – Я тут живу четыре года. И за все это время не видел ни одной, слышь, ни одной интересной бабы. Ну, за исключением наших, русских или немок. Ты где остановился?

– В частном пансионе, – Колчин назвал адрес пансиона пани Новатны. – Будешь проходить мимо, загляни. Конечно, это не пятизвездочный «Палас Отель», но место тихо и, главное, очень, просто очень уютное.

Колчин вспомнил свой сырой, пропахший мышиным калом номер, душевую комнату и туалет в конце коридора, вспомнил холодную воду, едва сочащуюся из крана. И решил, что немного перегнул палку, переоценил достоинства пансиона.

– Пани Новатны? – переспросил Тарасенко. – Никогда не слышал.

На этом он закончил лирическую прелюдию к разговору и стал переходить к деловой содержательной части.

– Ну, как там сейчас? – спросил он. – Как в России?

– Красота. Осень, но погода теплая, грибы пошли.

Тарасенко выразительно поморщился, будто лимон проглотил. Чуть в стакан не плюнул.

– Брось. Я не об этом. Березки, елочки, дым отечества и прочее дерьмо. Я сыт этими соплями в сахаре. Я спрашиваю: как там, сейчас работать можно или…

– Можно работать, – кивнул Колчин. – Пока еще можно.

Тарасенко вздохнул, покачал головой.

– В свое время я допустил ошибку – уехал сюда. Все бросил. Просто испугался: двух моих друзей подстрелили за одну неделю. И у меня создалось впечатление, что я буду следующим.

– Жалеешь, что уехал? – спросил Колчин.

– Как сказать… Здесь, конечно, спокойно. Жизнь дешевая. Цены в три-четыре раза ниже, чем в Западной Европе. Главное, нет разборок и другого дерьма. Людей не мочат, как скот на бойне. Но большой настоящий бизнес остался там, в России. А здесь я выщипываю травку с газона, по которому до меня прошло целое стадо.

Травка с газона… Судя по обстановки квартиры, которую Колчин успел увидеть лишь мельком, по перстню из белого золота с природным алмазом в карат, украшавшим палец хозяина, Тарасенко любил прибедняться. – Поезжай обратно, – посоветовал Колчин.

– Уже поздно. Мое место занято. К черту, я не жалуюсь. Я сам выбрал такую жизнь. Ладно, давай о тебе поговорим. Чем собираешься здесь заниматься?

– Хочу вложить деньги во что-то беспроигрышное, – сказал Колчин. – Я слышал об одном человека, который ворочает здесь большие дела. И хотел бы с ним встретиться. Мужик лет сорока, серые глаза, приятное лицо. Он русский, но называет себя пан Петер. Может, ты его знаешь?

 

В тот момент, когда Колчин назвал имя Петера, Тарасенко пригубил свое пойло, но поперхнулся. Округлив глаза, поставил стакан на столик.

– Я не знаю, о ком ты говоришь, – прищурился Тарасенко. – Никогда не слышал о таком человеке.

– Брось. Один мой знакомый видел вас в ресторане «Три грации». Вот я и подумал: может, ты познакомишь меня с Петером? Я человек не бедный и в долгу не останусь. Я предлагаю деньги в обмен на информацию. Или услуги. Самые разнообразные услуги. У людей, которые сотрудничают со мной, нет в жизни серьезных проблем. Тарасенко стал сжимать и разжимать кулаки. Он завертелся в кресле, будто ощутил мягким местом сильное жжение. – Ты что, рехнулся? – спросил он. – Остуди голову, чувак. Выпей лимонаду и покорми в парке голубков. – Но мне нужен этот Петер…

Хозяин не позволил Колчину договорить: – Вот что, чувак, я дам тебе один совет. Бесплатный. Если ты когда-нибудь станешь интересоваться людьми вроде этого Петера, жизни на новом месте у тебя не будет. Усек? Все очень быстро и болезненно кончится. Тебе живому вырежут язык и, может быть, еще какой-то важный орган. Например, детородный. А потом замочат. Из твоей туши настрогают бифштексов и скормят мясо собакам.

– Ты мне угрожаешь? – не повышая тона, спросил Колчин. – Не советую. Последний человек, который угрожал мне, недавно вывалился из окна своей квартиры. У тебя ведь последний этаж? Высоко падать.

Тарасенко вскочил на ноги.

– Все, проваливай отсюда.

Колчин поставил стакан, встал, расстегнул две пуговицы пиджака. В дверном проеме уже возникла фигура телохранителя. Этот амбал никак не мог решить, что делать: то ли вышвыривать гостя прямо сейчас, то ли дождаться приказа хозяина.

– Я знаю про тебя больше, чем ты думаешь, – сказал Колчин.

– Гена, – крикнул Тарасенко к телохранителю. – Покажи этому человеку… Этому куску дерьма, где у нас выход. Проводи его, как ты умеешь…

Злость душила Тарасенко, ярость перехватывала горло, он даже не смог закончить фразу. Ни один человек в его доме не смог бы разговаривать с Тарасенко в подобном наглом тоне, предлагать ему деньги в обмен на информацию деликатного свойства. И уж тем более никто не смел ему угрожать. Колчина и телохранителя разделяли семь-восемь шагов, не более. Гена проявил нерасторопность. Он был уверен, что Колчин не совершит резких движений, вообще не посмеет пикнуть, рта раскрыть. Гена в хорошей форме, кроме того, он тяжелее этого хмыря килограммов на двадцать. Нахмурив брови, телохранитель сделал несколько шагов вперед, встал перед Колчиным, дернул вниз «молнию» спортивной куртки.

Запустил руку во внутренний карман, намереваясь выхватить пистолет. И в мыслях не было убивать незнакомца, пачкать руки кровью. Он хотел лишь приставить ствол к башке гостя, чтобы тот с испугу обмочил свои дорогие наглаженные брюки.

А дальше Гена выведет клиента на лестницу и там немного развлечет самого себя, а заодно уж преподаст гостю урок хорошего тона. Для начала влепит ему пару тяжелых пощечин, слегка придушит, сдавив узел галстука, как петлю. Затем поставит пару банок: залезет под рубашку, сожмет кожу на груди пальцами и резко повернет по часовой стрелке. Потом плюнет в морду. Наконец, возьмет за шкирку и так влепит ногой под зад, что этот наглец пересчитает носом все ступеньки.

Колчин не стал дожидаться неприятностей. Он рванулся к Гене, резко выбросил вперед правую ногу и ударил противника внутренним ребром подошвы в голень. Одновременно Колчин захватил обеими ладонями руку телохранителя, которую тот засунул под куртку. Гена, превозмогая боль в ноге, хотел оттолкнуть Колчина. Выдернул из-под куртки руку, не выпустившую оружия. Колчин провел болевой прием. Выкрутил кисть, с силой надавил большими пальцами на основание мизинца.

Гена закричал, стал разжимать пальцы. Пистолет полетел на пол. Правым коленом Колчин ударил телохранителя в пах. Гена сделал глубокий вдох и забыл выдохнуть. Показалось, что комната перевернулась перед глазами, Гена опустился на колени, опустил руки, зажал ладони бедрами.

Колчин размахнулся, справа и слева съездил Гене по физиономии. Это были сокрушительные жестокие удары, телохранитель «поплыл», теряя сознание, увидел, живописную картину: огромная бабочка взмахнула огненными крылышками. Бабочка улетела в темноту, Гена боком повалился на пол. В падении он разломал плечом журнальный столик. Раскололась пополам стеклянная столешница, стаканы покатились по полу.

 

События развивались так стремительно, что Тарасенко не успел опомниться. Несколько секунд он стоял столбом, отстранено наблюдая за расправой над Геной. Наконец, он пришел в себя, бросился вперед и налетел на кулак Колчина. Удар прошел верхнюю челюсть по касательной, даже не причинил боли. Тарасенко отскочил в сторону, оскалил зубы и зарычал, как зверь. В эту минуту он был готов перегрызть горло противника.

Пистолет лежал на полу, оставалось лишь нагнуться и поднять его. Но Тарасенко сообразил, что сейчас делать этого нельзя. Если он наклонится, то получит ногой в лицо. Надо бы по другому… Колчин попятился к окну.

– Ну, сука, ты труп, – прошипел Тарасенко.

Он наклонил корпус, бросился вперед, нырнул под удар. Кулак Колчина пролетел над макушкой. Тарасенко мертвой хваткой вцепился в рукава Колчина, сковал его движения, лишил возможности размахнуться, провести еще один прицельный удар. Колчин хотел вырвать руки, но ничего не получилось, Тарасенко завладел инициативой.

В молодые годы он увлекался борьбой, считал себя знатоком рукопашного боя и свято верил, что в драке может запросто свалить любого противника. Находясь в заключение, среди старых рецидивистов и бандитов новой волны, Тарасенко подсмотрел и взял на вооружение много подлых приемчиков, которые не раз пригодились впоследствии, в вольной жизни. Сейчас Тарасенко, вцепившись в рукава противника, тянул его к себе, сокращая дистанцию.

Он хотел выгадать момент, отвести голову назад и ударить Колчина лбом в переносицу. Ис11ход драки решал всего один удар. А дальше, когда парализованный болью противник опустится на колени, Тарасенко одновременно с двух рук ударит ему по ушам, чтобы лопнули барабанные перепонки.

Колчин старался уйти, пятился, отступал, но сзади была стена, пространства для маневра не осталось. Тарасенко отвел голову назад. Еще секунда, и все будет кончено. Но тут Колчин сделал большой шаг левой ногой назад и вправо, потянул Тарасенко за собой. В тот момент, когда Тарасенко наступил на правую ногу, Колчин сделал резкий рывок руками и корпусом влево, качнул противника за плечи, бросил через выставленную вперед ногу.

Подметки Тарасенко оторвались от пола, в полете он перевернулся через спину, упал на бок. И тут же получил два увесистых пинка по почкам. Потеряв ориентировку, он встал на четвереньки, пополз к двери. Колчин шагнул вперед, поднял с пола пистолет и опустил его в карман пиджака. Тарасенко схватился за ножку кресла, поднялся на ноги. У него еще оставался маленький, призрачный шанс на победу. Но кулак Колчина уже просвистел в воздухе, въехал в верхнюю челюсть.

Тарасенко выломал спиной стойку бара, влетел в полки с бутылками. Взмахнув руками, как крыльями, посудины со спиртным полетели вниз. Обмякнув, Тарасенко опустился на пол, сел, широко расставив ноги, привалившись спиной к холодильнику.

Колчин подошел к нему, приставил ко лбу ствол пистолета.

– Ну, порезвились немного, и хватит. Теперь рассказывай, – большим пальцем Колчин взвел курок. – Как настоящее имя Петера?

– Его фамилия Петров, – Тарасенко икнул. – Отсюда и эта кликуха – Петер. Зовут его Михаил.

– Чем он занимается?

Тарасенко не рискнул соврать. – Он отстирывает грязные деньги, – сказал он. – На меня в Праге работает несколько сотен девочек из России и Украины. Работают в основном на улицах или в дешевых гостиницах и мотелях. Каждый вечер курьеры собирают выручку. К концу месяца у меня образуется несколько мешоков грязного нала. Но в Европе нельзя сделать ни одной крупной покупки на грязные деньги. Нужны декларации о доходах и еще куча всяких бумаг. Бабки надо отстирать. Но и отстирать деньги в Европе очень трудно. Не то, что в России. Ну, Петер за свой процент помогает сделать деньги чистыми.

– Конкретнее.

Тут Колчин отступил на шаг, обернулся назад. Лежавший на полу Гена стал оживать. Он зашевелился, сел, прислонился спиной к дивану и обхватил обеими руками голову.

– Так и сиди, – приказал Колчин. – Дернешься – получишь пулю.

– Я не дергаюсь, только башка раскалывается.

Гена поднял руки кверху и окаменел, боясь совершить лишнее неосторожное движение. Колчин снова шагнул к Тарасенко.

– Продолжай.

– Петер переправляет грязный нал в Россию, там его оприходуют в одном из банков. В каком именно – не знаю. Ну, две-три банковские операции – и деньги чистые. Затем по фиктивным контрактам бабки перекачивают обратно в Европу. Вот и весь фокус.

– Давно ты с ним работаешь?

– Около двух лет. Он меня ни разу не кинул. Но в последнее время Петер…

Тарасенко прикусил язык. Черт, он сболтнул лишнее.

– Что Петер, договаривай. Ну.

– Поговаривали, что Петер полгода назад он начал крупное дело. Он договорился с московскими и питерскими оптовыми покупателями наркоты. И хотел двинуть туда партии кокаина. Кока приходит из Латинской Америки в Европу. А дальше в Россию. Вроде пару раз все прошло удачно, а на третий раз сорвалось. Таможенники арестовали всю партию дерьма. Это только слухи.

– Откуда взялся этот Петер?

– У нас такие вопросы задавать не принято.

– Где его найти?

– Он сам меня находит, – ответил Тарасенко. – Тридцатого числа каждого месяца он звонит, потом присылает человека забирать деньги. Через три-четыре недели бабки переводят на счета моих фирм в «Прагобанке». Больше я ничего не знаю.

– Если ты соврал, мы еще встретимся, – мрачно пообещал гость.

Дело кончилось тем, что Колчин подошел к Гене и так вмазал ему по морде, что вырубил одним ударом. Затем вернулся к Тарасенко, влепил ему тяжелую зуботычину, бросил на пол пистолет и ушел.

 

Глава четвертая

Тарасенко лежал на спине в вино-водочной луже, среди бутылочного стекла, осколков зеркала и стеклянных полочек. Рубашка и волосы пропитались хмельной влагой, голова кружилась. Кровь сочилась из разбитого носа, а в глотке застрял сладко соленый комок. Тарасенко хлопал глазами и медленно приходил в себя после глубокого нокаута.

Он ждал, когда пройдет слабость, не пытался подняться, и подводил горькие итоги сегодняшнего дня. Ему плюнули в душу, прямо в доброе доверчивое сердце. Его унизил, избил в собственной квартире первый встречный проходимец, некто Иван Старостин, которого Тарасенко любезно принял, угостил выпивкой и хотел накормить обедом. Впрочем, имя наверняка липовое. Тип, которого Тарасенко увидел первый раз в жизни, оказался тварью, чертовым психопатом и ублюдком…

Тарасенко доверился торговцу мебелью Жидкову, рекомендовавшему этого Старостина, как своего доброго знакомого, питерского земляка, клевого парня. Господи, если не верить Жидкову, кому тогда вообще можно верить на этом свете? Все, что случилось сегодняшним днем, не вписывается ни в какие рамки, ни в одни ворота не лезет…

Такого унижения Тарасенко не испытывал с того памятного дня, когда в лагере усиленного режима под хохот, улюлюканье и восторженный визг шестерок и быков сам себе опасной бритвой отрезал фалангу указательного пальца, положив руку на тумбочку. Пальцем он расплатился за карточный долг, тем самым избежал худшей участи. Но то была зона с ее звериными законами. Но здесь не поганая Мордовия. Здесь европейская страна, в которой его, в которой он… Тарасенко всхлипнул, не нашел в себе сил довести до конца проклятую мысль. Интересно узнать, с какой целью этот Старостин ищет Петера? Хочет свести личные счеты или здесь что-то другое, более серьезное? Тарасенко испытывал тупую боль в затылке, нос заложили сгустки крови, болела грудь. Надо бы выпить стакан армянского коньяка, он снимает боль, как с куста. Тарасенко вращал глазами. Увидел над собой разоренные полки бара, на которых не осталось ни одной целой посудины со спиртным. Все разбито, вдребезги. Хоть с пола коньяк языком слизывай. Он застонал в голос. Ладно, по боку все унижения.

Самое страшное, весь ужас случившегося – совсем в другом.

Тарасенко разболтал такие вещи, о которых и заикнуться не имел права. И нет ему оправдания, нет смягчающих обстоятельств, потому что судить его будут не мягкотелые народные заседатели. Никто не примет во внимание, что Тарасенко проболтался под дулом пистолета, под страхом смерти. Что же делать, что? Потолок еще качался перед глазами, в голове шумело так, будто там образовался Ниагарский водопад, а Тарасенко уже искал спасительный выход. Он уперся ладонями в мокрый пол, оттолкнулся локтями от паркета, сел. Что же делать?

Да, Тарасенко проболтался, но свидетелем разговора стал только один человек: телохранитель Гена. Что ж, значит у Гены сегодня плохой неудачный день… Тарасенко поднялся на ноги, вытащил из-под разломанной барной стойки резиновую перчатку. Этой штукой пользовалась приходящая домработница, когда протирала стекла бара какой-то чистящей жидкостью. Тарасенко натянул перчатку на правую руку, шагнул вперед, поднял валявшийся на полу пистолет. Из тетради человеческой жизни можно выдрать некоторые страницы, выдрать, чтобы переписать их по новой, начисто. И сейчас еще не поздно это сделать, не поздно исправить ошибки. Надо только проявить твердость и решительность.

Возле останков журнального столика, лежа на боку, тихо стонал Гена. Он дышал тяжело, изо рта вывалился язык, розовая слюна стекает на пол. Через несколько минут он придет в себя, очухается. Нельзя терять время. Тарасенко подошел к телохранителю. Пистолет готов к стрельбе: флажок предохранителя в положении «огонь», курок отведен назад.

Тарасенко приставил пистолет к виску Гены и нажал на спусковой крючок. Сухо щелкнул выстрел. Пуля пробила височную кость, на коже остался темный след порохового ожога.

Тарасенко бросил пистолет на пол, засунул перчатку под стойку. Прошел в спальню, на ходу сбросив с себя мокрые штаны, сел на кровать. Сняв телефонную трубку, набрал номер Николая, другого телохранителя, работающего в вечернюю смену.

– У нас большие неприятности, – сказал в трубку Тарасенко. – Возьми пару ребят и немедленно ко мне.

– Что такое?

– Генку только что… Генку… Нет, это не для телефона.

Тарасенко бросил трубку. Сценарий случившегося уже полностью сложился в голове. Итак: Тарасенко по рекомендации Жидкова принял у себя в доме одного мужика, которого по жизни совсем не знал. Нет, Жидкова лучше вообще не упоминать. Надо избежать огласки, лишних разговоров. С Жидковым Тарасенко наедине поговорит, спросит: в какой психушке ты познакомился с этим типом?

Версия такая: Тарасенко пригласил земляка, который в Праге без году неделю, хотел помочь ему, дать возможность подняться. А мужик оказался форменным психопатом. Разворотил весь дом, избил хозяина и телохранителя. Когда охранник попробовал оказать сопротивление, завладел его пистолетом, пристрелил бедного Гену. Этот ненормальный забрал деньги Тарасенко, которые хранились здесь, в спальне. Скажем, пятнадцать штук забрал. Или пусть будет двадцать штук.

Он хотел пристрелить и хозяина, но за окном завыла полицейская сирена. Преступник бросил пистолет и убежал. Сразу видно, с нервами у него большие проблемы. Далее…

Привлекать к делу городскую полицию нельзя. Они начнут раскручивать это дело, задавать каверзные вопросы. Здесь не примут во внимание, что Тарасенко пострадавшая сторона. Бизнес накроется медным тазом. В лучшем случае Тарасенко попадет в черный список полицейских. Короче, работать ему не дадут. Поэтому от трупа Гены надо как-то избавиться. Сегодня же ночью. А завтра нужно найти того психа, Старостина. Найти его и кончить.

Тарасенко лег спиной на кровать, закрыл глаза. Как же назывался тот постоялый двор, где этот кретин остановился? Пансион… Нет, частный пансион. А, вспомнил. Пансион пани Новатны. Если у этого типа в башке осталась хотя бы половина мозговой извилины, если эта извилина не забилась грязью, то он съедет сегодня из пансиона. Хотя чем черт не шутит. Возможно, Старостин настолько уверен в себе, в своей безнаказанности, что с места не двинется. Тем лучше. При входе в квартиру Тарасенко установлена камера скрытого наблюдения. С записи на видео пленке можно напечатать фотографию этого Старостина или как там его. Фотография облегчит поиски.

 

Ровно в пять вечера Колчин переступил порог квартиры, в которую вместе с дочерью Каролиной и полуторагодовалой внучкой занимал Ярослав Пачек. Это была обычная квартира в три комнаты, Колчин бывал здесь два раза во время прошлой командировки в Прагу, был знаком с дочерью Пачека. Каролина, открывшая дверь, выглядела неважно: мятый халатик, растрепанные волосы, глаза такие красные, будто ночью она ни на минуту не сомкнула глаз или проплакала весь день.

Хозяйка сухо поздоровалась, провела Колчина в гостиную, обставленную добротной старой мебелью, усадила в кресло и принесла стакан с грогом: сдобренная сахаром и корицей смесь красного сухого вина и рома, в которой плавал ломтик лимона. Ребенка на два дня забрал к себе бывший муж Каролины, так что разговору никто не мешал.

– Я знаю, зачем вы пришли, – сказала Каролина. – Хотели сказать, что отец… Я избавлю вас от самого неприятного. Мне уже все известно: отец не вернется. Он будто чувствовал свою смерть, будто знал все наперед. За день до смерти он сказал мне: будет дело в замке «Водичков». Если все кончится плохо, подробности ты узнаешь из газет. Ничего не предпринимай до тех пор, пока к тебе не придет один из моих друзей. Он скажет, что нужно делать. Колчин подавил вздох облегчения. Каролина уже знает самое страшное.

– Если вас вызовут в полицию, отвезут в судебный морг, предъявят для опознания труп…

Колчин закашлялся, говорить о таких вещах всегда тяжело.

– Так вот, вы не должны опознать тело отца. Полиция сейчас раскручивает убийство в замке «Водичков». Если тело опознают, копнут глубже, заинтересуются личностью вашего отца. Я не переоцениваю возможности здешних полицейских или контрразведки, но ниточка может потянуться в Москву. Этот вариант нельзя исключить. В смерти Пачека слишком много неясностей, загадок. И мы не должны помогать полиции. Если Пачеком станут интересоваться, нужно сказать, что он уехал из города. Нового адреса вы не знаете.

– Но я не хочу, чтобы отца похоронили в братской могиле. Вместе с другими неопознанными трупами.

– Я не могу отдать вам приказ. Это не в моей власти. Ваш отец всю жизнь руководствовался интересами дела. По-моему, и сейчас нужно…

Колчин надолго замолчал. Он представил себе, о чем сейчас думает эта женщина. Перед ней сидит чужак, здоровый, бодрый, полный сил, распространяется о каких-то абстрактных вещах, деловых интересах, наводит тень на плетень. У Колчина нет и царапины, в то время, тело отец промораживается в холодильнике судебного морга. – Если не опознаю я, могут опознать другие люди, – ответила Каролина. – У нас есть родственники, правда, дальние. У отца были знакомые.

– Мала вероятность, что их будут вызывать, – помотал головой Колчин. – Если уж дочь не опознала отца, при чем тут знакомые?

Колчин подумал минуту и сказал то, о чем совсем не хотел говорить: – Только выслушайте меня спокойно. Я скажу неприятные вещи. У Пачека сильно пострадало лицо. Ему несколько раз выстрелили в затылок из карабина. У этого оружия очень мощные заряды. Пули прошли на вылет. Лицо обезображено. Поэтому ваше слово будет решающим. Если не опознаете вы, этого не сделает никто. – Хорошо, – Каролина вытерла слезы платком. – Я подумаю. Дайте мне сутки.

Колчин, сделав паузу, снова заговорил. Он коротко описал приметы Войтеха. Сказал, что этот мужчина завтрашним утром придет к Каролине домой, чтобы произвести большую уборку. – Войтеху понадобятся ключи от гаража и от вашего дачного домика, – сказал Колчин. – У вашего отца оставались некоторые предметы… Передатчик, замаскированный под музыкальный центр, оружие, бланки документов. Часть вещей Войтех вывезет, другую часть уничтожит на месте.

– Пусть приходит. Я говорила отцу: пора заканчивать с этим…

Каролина не нашла определение той деятельности, которой занимался ее отец, она опустила глаза и приложила к носу мятый платочек.

– Отец был уже не молод. Эта работа погубила его.

– Его погубила не работа, – ответил Колчин. – Я сам участвовал в этой операции. Я знаю, о чем говорю. Его погубила не работа, просто мы оказались не готовы к такому развитию событий. Мы не просчитали всех вариантов. Если вам это интересно, я выскажу свое мнение. Разведчиков губят те же вещи, которые губит простых обывателей. Пьянство, тщеславие, деньги.

– Возможно, вы правы.

– Я понимаю, что это плохое утешение. Но все-таки: в течение месяца на ваше имя будет переведена некоторая сумма. Довольно значительная. Вы остались без поддержки, деньги вам пригодятся. И вот еще.

Колчин положил на стол бумажник Пачека.

– Я вытащил это из кармана Пачека. Там, в замке.

– Спасибо, – сказала Каролина. – Вам известно, кто убил отца?

– Известно, – кивнул Колчин. – Мы ищем убийц. И найдем их.

– Что это за люди?

– Ваш отец многое доверял вам, – вздохнул Колчин. – Но сейчас не тот случай. Не заставляйте меня отвечать на вопросы. Через пару минут Колчин надел плащ, попрощался и вышел на лестницу. Стакан с недопитым грогом остался на столе. Колчин решил пройти пешком два квартала до станции метро. Моросил дождь, по пустым улицам гулял ветер. Но Колчин не замечал капризов погоды, после тяжелого разговора на душе стало легче.

 

Гамбург, квартал Сант-Паули. 12 октября.

С шести до восьми вечера Карл Яночка торчал в недорогой, но очень приличной пивной «Элис». Горячие блюда здесь разносили официанты, а за пивом нужно было ходить к барной стойке, за которой стоял сам владелец заведения Томас Уас. Невысокого роста, бритый наголо субъект, подкручивающий вверх длинные кончики усов.

Яночка проглотил «Лабсткаус», блюдо, состоящее из жареной солонины, картофельного пюре, жареного лука и молотого перца, дополненное острым соусом, трехглазой яичницей, вареной свеклой и парой соленых огурцов. Он вылизал тарелку куском хлеба, отошел к стойке, протянул кружку Томасу и заказал пятую по счету порцию «Кларера», смеси светлого легкого пива с хлебной водкой. На задней стене над полками был закреплен телевизор, транслировали футбольной матч, и Томас отвертел шею, глядя то себе за спину, на экран, то на клиентов.

– Какой счет? – спросил из вежливости Яночка, не интересовавшийся футболом.

– Наши выигрывают один ноль, – ответил Томас, доливая в водку бочковое пиво. – Пока выигрывают.

Получив назад полную кружку, Яночка вернулся за свой столик и стал с мрачным видом потягивать ерш, но напиток уже не лез в глотку. Яночке казалось, что он так сильно переел, что вообще потерял способность двигаться. На самом деле виной апатии была вовсе не обильная пища, а бессонная ночь, которую Яночка провел в гостинице. Вчера Яночка отменил встречу со старым другом и побывал в пригороде Гамбурга, где в частном собственном доме жил его родной дядя Генрих. Старик был вполне бодрым и жизнелюбивым человеком, но плохо видел и боялся делать операцию по удалению катаракты.

Поездка к Генриху не была простым визитом вежливости, к дяде Яночку привело беспокойство. Он боялся за те сто тысяч долларов, что лежали в его портфеле. Даже в спокойной безопасной Европе рискованно держать при себе такие деньги. Выждав, когда старика сморит послеобеденный сон, Яночка переоделся в рабочий комбинезон, спустился в подвал. Забравшись в нишу за отопительным котлом, вытащил из стены несколько кирпичей, сунул в образовавшийся проем герметично заклеенный пакет с деньгами. В этом тайнике уже лежали сто сорок тысяч долларов наличными, теперь будет лежать двести сорок тысяч. Хорошая цифра.

Дом дяди Генриха безопасное место, здесь бывает только престарелая экономка, которая не сует носа дальше кухни. Во время своих прошлых визитов в Гамбург Яночка устроил еще пять тайников в разных местах, безопасных и надежных, вроде дядиного дома. За время работы в Чехии он сумел заработать большие деньги, очень большие. Хорошо, что о гонорарах Яночки не имеет представления жена, три месяца назад подавшая на развод. Эта стерва не получит даже алиментов.

Однако пускать деньги в оборот прямо сейчас нельзя. Доллары должны отлежаться, всему свое время, надо набраться терпения, а сбережения никуда не денутся. Яночка отстирает их, затем пустит в легальный бизнес. Он поужинал у дяди и отправился в гостиницу. Однако ночью душой овладело тупое, сосущее нутро беспокойство, которому не было логичного объяснения, Яночка так и не смог заснуть, хотя принял две таблетки снотворного.

Утром он решил, что надо основательно встряхнуться. Сходил в кино, затем пообедал в китайском ресторане «Тао». После полудня возле церкви святой Катарины встретился с Гюнтером, человеком, которому еще месяц назад сделал заказ на новые документы. Гюнтер получил гонорар и передал Яночке новый паспорт на имя гражданина Германии некоего Юргена Штольца, сорокалетнего бездетного вдовца. Нет, Яночка не боялся жить под своим именем, он читал свежие чешские газеты, и понял, что в Гамбурге ему ничего не угрожает. Убийство двух неизвестных мужчин в замке «Водичков» местная полиция никак не связывает с директором музейного комплекса Яночкой. В розыск по линии Интерпола его не объявили и, судя по всему, не объявят. Но Яночки есть враги куда более опасные, чем полицейские. С новым паспортом в кармане Яночка прогулялся по городскому центру, совершил часовую экскурсию на борту двухпалубного прогулочного парохода по озеру и Эльбе. Соленый воздух, волны, легкая качка окончательно разогнали тревогу, зародившуюся в душе, возбудили приступ аппетита. И вот Яночка прибыл сюда, в «Элис», где под завязку нагрузился водкой, пивом и солониной. Допив «Кларер», Яночка подошел к стойке, передал пустую кружку хозяину заведения. Томас вернул посетителю пять марок, залог за кружку.

 

Через полчаса Яночка поднялся на второй этаж и позвонил в квартиру Марты. Дверь открылась только после четверного звонка. Марта непричесанная, одетая в длинный стеганый халат, начинала работать в девять вечера. Она удивленно округлила глаза, будто увидела Яночку впервые.

– Ты должен был позвонить перед тем, как придти сюда, – сказала Марта, пропуская гостя в прихожую. – Мы же договорились: ты сначала позвонишь.

Яночка не захотел ничего слушать, он стянул с себя черный плащ, бросил его на стул.

– Позвоню в следующий раз, – сказал он. – Ты что, не одна?

– Одна, – Марта отступила к стене. – Просто я не думала, что ты придешь именно сегодня. И еще так рано.

– Я соскучился. Ну, если ты не рада…

– Что ты, я рада. Очень рада. Правильно сделал, что пришел.

Яночка прошел в спальню, покосился на смятую кровать. Сел в кресло, скинул ботинки и вытянул ноги. Марта, скрестив руки на груди, стояла у двери, покусывала нижнюю губу. Она волновалась и боялась, что гость заметит это волнение.

– Ты выпьешь что-нибудь?

– Не хочу ничего пить, – помотал головой Яночка. – Иди сюда. Сядь на колени.

– Подожди, я оденусь…

– Не надо. Иди сюда.

– Дай мне хотя бы душ принять, – попросила Марта. – Я только что проснулась. На, пока посмотри вот это.

Она наклонилась к тумбочке, вытащили журнал «Шери», запечатанный в прозрачный пластиковый пакет. Наклонившись, положила журнал на столик, так положила, чтобы Яночка видел цветную обложку: шикарную белую девушку в костюме Евы тискает седой негритос, оскаливший желтые лошадиные зубы. Яночка прищурился, потянулся рукой к столу. Но взял не журнал, а пачку сигарет и зажигалку. Марта, боялась вызвать подозрения Яночки, не стала стоять у двери и наблюдать за гостем.

Она прошла по коридору в ванную комнату, пустила воду из крана. На минуту присела на бортик ванной, задумалась. Поднялась, зачем-то взяла в руку щетку для волос, повертела ее в руках и снова положила на полочку. Марта взглянула на свое отражение в зеркале: лицо бледное, напряженное, какое-то чужое. У виска пульсирует голубая тоненькая жилка, нижняя губа подрагивает. Марта сбросила шлепанцы на деревянной подошве, неслышно ступая босыми ногами по полу, вышла в коридор, повернула на кухню.

Она открыла дверцу полки, из-под вазочки достала клочок бумаги, на котором мужчина, назвавшийся Гюнтером, записал шестизначный номер телефона. Марта шагнула к столу, подняла трубку, трижды нажала пальцем на кнопки. Остановилась, вытянула голову к двери и прислушалась. Кажется, все тихо. Слышно только, как в ванной комнате льется из крана вода. И сквозь эти звуки пробиваются тяжелые удары сердца.

Марта набрала три оставшиеся цифры.

– Але, – голос Буряка звучал глухо, далеко. Этот голос показался Марте незнакомым.

– Это Гюнтер? – спросила она. – Плохо слышно. Мне нужен Гюнтер.

– Да, Марта, я слушаю, – ответил Буряк.

– Он здесь, – женский голос дрогнул от волнения. – Слышите? Он пришел.

– Хорошо, я понял, – сказал Буряк. – Не волнуйся. Веди себя естественно. Ты сможешь задержать его на один час?

– Я попробую.

Марта положила трубку. Отошла от стола, встала посередине кухни, чтобы успокоиться, сделала глубокий вдох, задержала дыхание, выдохнула. Но легче не стало. Марта порвала в мелкие кусочки листок с записанным на нем телефоном, бросила бумажки в пакет с мусором. Она сказала себе, что все самое страшное уже позади. Застегнула верхнюю пуговицу халатика, заметив, как дрожат пальцы. Постояла еще минуту, затем вышла в коридор, сделала несколько шагов в сторону ванной комнаты и остановилась.

Из-за угла коридора выступил Яночка.

– Ты кому звонила? – тихо спросил он и шагнул вперед.

Марта инстинктивно попятилась. Она не предполагала, что Яночка сможет подслушать разговор. Она еще не придумала, не успела придумать правдоподобную ложь.

– Никому, – едва слышно ответила она. – То есть я звонила… Подруге.

Марта отступала в кухню. Яночка открыл рот, он хотел что-то сказать, но в последнюю секунду передумал и промолчал. Марта поравнялась с кухонным столом, схватила вазочку, в которой стоял букетик искусственных фиалок. Размахнувшись, запустила вазочкой в лицо Яночки, но он успел увернуться.

– Кому ты звонила? – губы Яночки сделались серыми, как олово. – Кому?

– Отстань. Я ничего не знаю. Я буду кричать.

Яночка выбросил вперед руку, схватил Марту за воротник халата, сжал горло пальцами. Марта стала хватать воздух широко раскрытым ртом. Яночка дважды ударил ее открытой ладонью по лицу. Из носа полилась кровь.

– Кому ты звонила, сука?

Яночка ослабил хватку. Марта заплакала, лицо исказили гримаса боли и испуга.

– Пришел какой-то мужчина, – прошептала женщина. – Он сказал, чтобы я дала посмотреть тебе тот журнал, что лежит на столе.

– Тебе надо бы знать мои привычки. Я не разглядываю фотографии голых девок. Что он еще сказал? – Чтобы я позвонила ему, как только ты появишься здесь. Он запугал меня. Обещал порезать лицо. У меня ребенок… Пожалуйста…

Яночка влепил Марте тяжелую пощечину, щека мгновенно налилась краснотой.

– Сколько тебе заплатили за мою жизнь?

– Мне не платили…

Яночка одной рукой вывернул женщине запястье, другой рукой вцепился в волосы. Марта вскрикнула, опустилась на колени. Яночка нагнулся, несколько раз ударил ее кулаком в лицо.

Марта попыталась укусить его за палец, но получила коленом в нижнюю челюсть. Яночка снова ухватил ее за волосы и коридором потащил за собой, в ванную комнату. Когда Марта дважды пыталась закричать, Яночка пинал ее ногами в грудь и живот. В ванной он остановил льющуюся из крана воду, поставил женщину на колени. Стиснув затылок обеими руками, стал опускать голову в воду. Когда Марта пыталась вырвать голову, он бил ее по лицу. Марта захлебывалась и кашляла, вода переливалась через бортик ванной.

– Сколько тебе заплатили за мою жизнь?

– Нисколько… Не надо… – Сколько, я спрашиваю?

– Я… У меня… Ребенок…

– Раньше надо было думать о ребенке.

Через несколько минут Яночка оставил потерявшую сознание Марту лежать на полу. Сам вышел на кухню, присел к столу и медленно выкурил сигарету. Черт, он засветился. Его выследили, ему дышат в затылок. Было ошибкой останавливаться в гостинице по своему паспорту, ошибкой самоуверенного болвана. Теперь, пока не поздно, нужно все исправить.

Яночка поднялся, бросил окурок в чашку с недопитым кофе. Он вернулся в ванную комнату, Марта лежала на животе лицом к двери. Тишина такая, что слышно, как из крана капает вода в наполненную до краев ванную. По полу разлилась маленькая кровавая лужица. Яночка прошел к умывальнику, наклонился, одной рукой схватил женщину за ногу, другой рукой за ворот халатика.

Легко, без видимого усилия поднял Марту, перекинул тело через бортик ванной, ухватил ее за щиколотки, поднял женские ступни до своих плеч. Оказавшись в воде, Марта пришла в чувство, стала бить руками, вырываться, отталкиваясь от дна ванной, но уже через три-четыре минут затихла, успокоилась. Стеганый халат, сшитый из плотной ткани, вздулся пузырем, будто на спине Марты вырос огромный горб. Яночка подержал свою жертву за щиколотки ног еще пару минут, до тех пор, пока из воды на поверхность поднимались небольшие воздушные пузыри.

Затем разжал пальцы, вытер мокрые руки и лицо мягким ворсистым полотенцем. Вышел в прихожую, надел плащ, спустился вниз по лестнице. Но вышел не на улицу из парадного подъезда, а из черного входа на темный задний дворик. Забрался на пластиковые ящики, перемахнул невысокий каменный забор, оказался в соседнем дворе.

 

Прошлую ночь Донцов провел на конспиративной квартире в районе порта. Весь день он не вылезал на улицу, ожидая известий. Телефонный звонок раздался только в семь с четвертью вечера. Буряк сказал, что объект появился на квартире Марты. Донцов собрался за три минуты, спустился к машине и поехал в район Сант-Паули.

Он припарковал «Опель» на противоположной стороне от дома Марты с таким расчетом, чтобы с водительского места были видны освещенные окна ее квартиры. Донцов распечатал пачку сигарет и стал ждать. Показалось, что на одно мгновение в кухонном окне мелькнула чья-то тень. Минут десять Донцов, не отрывая взгляда, наблюдал за кухонным окном, но не заметил никакого движения. Если все пройдет, как задумано, Карл Яночка выйдет из подъезда через час или через час с минутами. Стал накрапывать дождь, на улице не видно не души.

Донцов настроил приемник на волну местной радиостанции и полчаса слушал фрагменты из оперы «Тристан и Изольда» в исполнении солистов Немецкого театра. Трансляция оперы закончилась, Донцов выключил радио. Кажется, он начинает нервничать. Прошло еще сорок пять минут, за все это время из подъезда вышла среднего роста молодая женщина в сапогах чуть не до самых ягодиц и коротком плаще из красного латекса. Путана отправилась на работу. Буряк передал Донцову фотографию Марты. В темноте можно ошибиться, но женщина в красном плаще моложе любовницы Яночки лет на десять.

Без четверти десять Донцов вытащил из кармана трубку мобильного телефона, набрал номер Марты и услышал лишь длинные гудки. Возможно, Яночка с женщиной сейчас в постели, Марта не хочет подниматься, чтобы снять трубку. Донцов повторил звонок через десять минут, услышал все те же длинные гудки и решил, что ждать дальше не имеет смысла. Он вытащил пистолет из внутреннего кармана пиджака, передернул затвор, опустил предохранитель, сунул оружие в карман плаща. Донцов выбрался из машины, пересел улицу, вошел в подъезд и поднялся на второй этаж.

На лестничной клетке помещалось две квартиры, одна напротив другой. Донцов прислушался, несколько раз надавил пальцем на кнопку звонка, подергал ручку двери. Тишина, гулкая и тревожная. Тогда он достал из брючного кармана пилочку для ногтей и отмычку, кусок блестящей проволоки, загнутый по-особому, напоминающий распрямленную конторскую скрепку. Присел на корточки, действуя левой рукой, он загнал пилочку в замочную скважину, туда же сунул кусочек проволоки. Если бы правая рука была здоровой, Донцов справился с паршивым замком за минуту. Сейчас, чтобы открыть дверь, потратил три с половиной минуты.

Он вошел в прихожую, закрыл за собой дверь, взял пистолет в левую руку. Свет горел во всех комнатах и на кухне. Донцов переступил порог спальни: скомканная кругла кровать, зеркало на потолке, а на журнальном столике лежит нетронутый Яночкой журнал «Шери», запакованный в прозрачный пакет. Донцов выругался. В соседней комнате он увидел разбросанные по всем углам полотенца, платья и белье. Донцов прошел по коридору, остановился возле распахнутой двери в ванную комнату. Из наполненной водой ванны торчали женские ноги.

Стянув с себя плащ и пиджак, он закатал левый рукав рубашки выше локтя. Шагнул к ванной, опустил руку в воду, потянул женщину за плечо, перевернул ее на спину. Он вгляделся в лицо утопленницы. Рот широко открыт, из него далеко вылез язык. Глаза выпучились и остекленели, лицо свела, изменила до неузнаваемости, судорога смертельного ужаса или боли. На лбу ссадины, разбитые губы налились синевой, под правым глазом рваная рана. Но сомнений нет: это Марта.

Донцов вытер руку, бросил полотенце на пол. Нужно уходить отсюда как можно скорее. Возможно, Марта назначила свидание кому-то из своих постоянных клиентов, и этот человек может явиться в любую минуту. Донцов прошел в кухню, нашел в столе глубокую кастрюлю, вернулся в спальню. Сев в кресло, поджег племенем зажигалки нижний угол журнала, бросил его в кастрюлю. Пропитанная химической дрянью бумага шипела, страницы свертывались в трубочки, пускали зловонный дым, никак не хотели гореть. Донцов пошуровал в кастрюле щипцами для колки орехов, огонек разгорелся повеселее. Через десять минут он вышел на лестницу, захлопнул дверь, спустился на первый этаж.

Под лестницей Донцов обнаружил узкую дверь, через которую Яночка пробрался на задний двор. Донцов вернулся к машине, и погнал «Опель» к гостинице «Ремстал», где остановился Яночка.

Читать далее

Отзывы

По этой книге пок анет отзывов.

Спасибо за Ваш отзыв! Он будет опубликован после проверки модераторами нашего сайта
Будьте первым, кто оставит отзыв о книге

Ваш E-mail не будет опубликован, он нужен для обратной связи с Вами! Заполните поля отмеченные *