Close

Бумер
Бумер (книга первая) Звонок другу

55 

По вопросам приобретения, пишите на: troitskiy0206@yandex.ru

Герои книги, влипли в криминальную историю и стараются выбраться из переделки. Но запутываются еще больше, увязают еще глубже. И оказываются в ситуации, когда против них – весь мир…

Автор: А.Троицкий
Жанр: Криминал, Драма Год выпуска: 2004 Артикул: 0004 Доступно в форматах: RTF, FB2, PDF, EPUB, AZW3, MOBI

Отрывок из книги:

Часть первая. Кидалово.

 

Глава первая

Трое молодых людей, оставив «Жигули» на развилке в паре километров от дачного поселка, последний отрезок пути преодолели на своих двоих. Шли друг за другом, стараясь не наступать в глубокие промоины на грунтовой дороге.

Показавшийся вдали поселок утопал в густых предрассветных сумерках. Влажный хвойный лес, обступивший дома, еще спал. Низко нависло небо в темно-серых клочковатых тучах. Ни огонька, ни птичьего крика, ни человеческого голоса.

Первым, легко перескакивая через лужи, шагал Костян Кот в потертой кожанке и высоких ботинках на шнуровке. Изредка в просветах между тучами появлялся молодой, острый, как серп, месяц, и тогда Костян выключал фонарик с подсевшей батарейкой. Когда месяц снова заслоняли тучи, он нажимал кнопку на плоском корпусе, и желтый световой круг выхватывал из темноты рыхлый снег и глубокие лужи.

За Котом, стараясь попадать в след, пыхтел Леха Килла. Он тащил на плече тяжелую спортивную сумку с инструментом, который может пригодиться в деле. Леха прятал в ладони оранжевый огонек сигареты, другой рукой смахивал с черной куртки падавшие с елей капли. Его переполняли недобрые предчувствия…

Леха уговаривал себя, что настроение у него плохое только потому, что накануне он засиделся в одном питейном заведении, где по видику крутили фильмы ужасов. И вместо того, чтобы покатать бильярдные шары, насмотрелся лабуды про оживших мертвяков. Да и последний стакан водяры был лишним.

Килла жалел, что не взял с собой ствол — с пушкой спокойнее. Но Кот сказал, что они идут не на мокруху, а угонять тачку. И вообще, пачкаться кровью в их деле — ни к чему. В самом крайнем случае, если хозяин «мерседеса» проснется и выскочит во двор, можно навернуть ему по морде. Если не успокоится, отоварить бейсбольной битой.

Шествие замыкал Петя Рама. Он тащился, понурив голову и запустив руки в карманы куртки, словно ждал от жизни только подлянки. Рама часто останавливался, сплевывал, и прибавлял шаг, чтобы нагнать товарищей. Он думал о том, что фарт не катит. Белый мерс Е-класса с четырьмя фарами они пасли уже давно. В Москве все было готово, чтобы оприходовать тачку. Но не сложилось. Больше откладывать нельзя, все сроки вышли. Мерс они обещали пригнать в конце прошлой недели, но хозяин тачки, некто Николай Семенович Коршун, вместе с какой-то белокурой шалавой, которая годилась ему в дочери, неожиданно отчалил в свой загородный дом и залег там, будто от ментов прятался. Видимо, у Корзуна разыгрался первый пугающий приступ мужского климакса, иначе он не позарился бы на эту худосочную девку, долговязую и ломучую. Похожую на селедку, нацепившую очки.

Корзун наплел жене, что уезжает по делам и другой город. А дел у бизнесмена, имеющего четыре собственных мукомольни, два зерновых элеватора и несколько оптовых складов, под завязку забитых мукой, выше головы. И уже пять дней Корзун и его селедка не высовываются из двухэтажного особняка на окраине дачного поселка. Белый «мерседес» мокнет за забором, потому что у Корзуна гараж на одну машину и место под крышей занял «ситроен» подружки. Но это все семечки. Обидно, что дело стоит на месте и неизвестно, когда с него сдвинется.

У Рамы на этот счет было свое мнение. Заказчик мерса ждал тачку без малого три недели, подождет еще, не треснет. Вот вернется Корзун в город — и они за пятнадцать секунд уведут машину, как лопатник у пьяного лоха. Легко и элегантно. Когда карман оттягивают ключ и брелок сигнализации, проблемы и принципе не существует. Но соваться в дачный поселок опасно. Каждый человек на виду, даже глухой ночью. Главная проблема уйти незамеченными. Но Кот был непреклонен. Он считал, что выгодный заказ выскользнет, как обмылок из руки. Подобную тачку угонят другие, а они останутся с хреном. Ждать возвращения Корзуна в Москву нельзя. Надо действовать, а не размазывать сопли по тарелке. Вот и весь разговор.

Рама не любил, когда решения принимаются коллегиально, общим голосованием, как на колхозном сходе. Если Кот решил так, пусть так и будет. Люди делятся на две категории: начальники и дураки. Пусть Кот будет начальником, если ему так нравится. В конце концов, брать тачку в Москве или в Подмосковье — разница невелика. И риск тот же. Почти тот же…

— Господи, когда-нибудь это дерьмо кончится? — возмутился Килла, зачерпнувший воду ботинком. — Каким хреном нас сюда занесло? И вообще…

— Не скрипи зубами, — Рама медленно нагонял его. — Я встречался с одной девчонкой, временной невестой, она врач. Так вот, врач говорит, что у тех, кто часто скрипит зубами, — глисты. Это не художественный свист, а медицинский диагноз. Жестокий, но правильный. Лечись, братан.

— Это у тебя глисты, — оглянулся Килла. — Только не в брюхе, а в башке. И половину твоего мозга они уже сожрали. Рабочую половину. Ту, что немного соображала. Так что теперь тебе думать нечем. Остается только за временными невестами повторять всякую хрень.

Кот светил фонариком и, не оборачиваясь, не обращая внимания на перепалку, шагал дальше. Рама вместо ответа толкнул Киллу в спину, придавая его движению правильное направление. Топай, мол, без тебя тошно. От нечего делать Килла стал считать свои шаги. Двадцать… сорок пять… Семьдесят… Кот остановился, навел фонарик на калитку в глухом заборе и, щелкнув кнопкой, выключил лампочку.

— Пришли, — обернувшись назад, тихо скапал он. — Килла, остаешься здесь.

Димон Ошпаренный, сидевший за рулем угнанных вчерашним вечером «жигулей», маялся от скуки. Машина, съехав с грунтовки, стояла метрах в тридцати от дорожной развилки, в тени деревьев. Сквозь лобовое стекло просматривались две дороги. Одна к дачному кооперативу «Сосны», вторая к песчаному карьеру. Димон, стараясь чем-то себя занять, тыкал кнопки радиоприемника, стараясь найти приличную музыку. Но по всем станциям гнали попсу, вызывавшую тошноту. На других частотах передавали подделочки под блатную музыку. Это немного лучше, хотя с первой же ноты, с первого слона песни, понимаешь, что ее автор не хавал баланды и не катал тачку по зоне. Димон успокоился, когда нашел джазовые импровизации на темы «Серенады солнечной долины».

Он выключил печку, потому что в салоне стало слишком жарко, опустил стекло и прикурил сигарету. Это дачное приключение, эта ночь, туман и сырость не нравились Димону. Он не мог избавиться от ощущения, что сегодняшнее мероприятие закончится плохо. Возможно, очень плохо.

Димон вдруг вспомнил, как он однажды угнал японскую машину из дачного поселка. Но то был не бизнес, а пьяный кураж, стремление повыделываться перед одной подругой, имя которой давно стерлось из памяти. Девчонка сказала: «Тебе слабо». Но Димон придерживался иного мнения. Он просто вырубил хозяина, тщедушного мужика, прицельным ударом по затылку. Обшарил карманы, выудил ключи. Сел за руль, посадил рядом с собой ту стервочку и на полную катушку врубил магнитолу. А потом на лесной дороге, не вписавшись в поворот, разворотил передок «ниссана», поставил его на уши. Хорошо хоть живы остались и ноги не поломали. Выбрались из раскуроченной машины, лесом дошли до трассы и рванули к Москве на попутке. Вспоминать все это стыдно. Дешевое фраерство, пьяная тупость…

Сейчас другой случай. Костян Кот познакомился с перекупщиком ворованных тачек, серьезным мужиком по имени Иван Павлович Глотов. Перекупщик интересовался исключительно новыми немецкими машинами и давал хорошую цену, не требуя новых документов. Условие одно: угнанная тачка должна строго соответствовать всем требованиям заказчика. Уже дважды они выполняли поручения Глотова, все выходило без кидалова. Перекупщик платил те деньги, которые обещал. На этот раз заказчику потребовался мерс Е-класса не старше года, с четырьмя фарами. Цвет «белый жемчуг», трехлитровый движок, механическая коробка плюс масса наворотов. Минус бортовой компьютер и система глобального ориентирования на местности, по которой тачку можно найти со спутника или через стационарные пеленгаторы. Начали с того, что перелопатили базу данных на владельцев «мерседесов», отметили несколько походящих кандидатов. Но конкретного лоха не выбрали, это дело не одного дня. Помог случай. Петя Рама шестой месяц работал в фирменном сервисном центре «мерседес», куда его приткнули за добрую взятку. Те капиталовложения окупились после первого же дела. Все классно. И работенка бумажная, не бей лежачего. Не надо крутить гайки, сидя в смотровой яме. Чистенький костюмчик, письменный стол и кресло на колесиках. Принимай заказы, выписывай квитанции и стряхивай пыль с ушей.

Пару недель назад к сервису на своем белом «мерсе» подъехал Николай Семенович Корзун. Поднялся в контору, положил на стойку металлический жетон, на котором выдавлен код магнитного ключа. Накатал заявление, мол, потерял запасной ключ от свой тачки, прошу изготовить новый. Петя пробил машину по компьютеру: «мерседес» Корзуна — то самое, что хотел заказчик. В Германию, где за семью замками в базе данных фирмы хранились метки траспондерных иммобилайзеров, встроенных в ключи зажигания, ушел заказ на изготовление не одного, а двух экземпляров. Через неделю Корзун получил свой ключ, не глядя расписался в квитанции и отчалил. Второй ключ осел в кармане Рамы.

Еще через два дня Петьку и еще трех сотрудников, попавших в черный список за компанию с ним, выперли с работы. Эти фокусы с ключами случались не в первый раз, и терпение руководства лопнуло. До ментов дело решили не доводить, большой скандал, который повредит репутации солидной фирмы, никому не нужен. Кажется, Рама остался доволен своим увольнением. Ясно, ему осточертело восемь часов протирать штаны в офисе, улыбаться всяким жлобам и строить из себя придурка. Оставалось решить вопрос с сигнализацией. Ну, это не самая сложная задача. Костян Кот несколько дней ездил по Москве за Корзуном, отслеживая его маршруты, стараясь понять, откуда безопаснее уводить мерс.

Ошпаренный видел Корзуна только один раз, когда тот выходил из подъезда и садился за руль «мерседеса». Он напоминал отъевшегося мучного червя: дряблая бледная физиономия, широкая грудь и огромный живот, будто Корзун на сносях и ожидает большой приплод: двойняшек или тройню. Услугами телохранителей Корзун не пользовался, тачку водил уверенно, даже лихо. Еще недавно он ездил на «лендровере дискавери», но решил сменить внедорожник на более породистую машину, сам того не подозревая, получил вместе с мерсом бесплатный мешок неприятностей.

С помощью портативного сканера, установленного на передней панели Костиной тачки, считали код сигнализации «мерседеса». Изготовили брелок-шпион, который ее отключает. Оставалось взять машину голыми руками.

И тут у Корзуна наклюнулся бурный роман с этой сучкой по имени Марина. Девчонка работала менеджером по продажам в одной из его московских контор. Затащив Корзуна в постель, она рассчитывала на скорое продвижение по служебной лестнице. По всему видно, девочка очень старалась, и теперь никаких преград на пути ее карьерного роста уже не наблюдалось. Прямая дорога наверх. Корзун проглотил наживку, видно, женщины не часто баловали его вниманием. Вместе с Мариной он слинял из города на дачу и вот уже пятый день торчал в своем доме, не высовывая носа на улицу. Его мобильный телефон не подавал признаков жизни, жена Корзуна отвечала, что муж в командировке, когда вернется, знает только он один.

Все последние дни перекупщик Глотов проявлял беспокойство, донимая Кота своими бесконечными звонками, многозначительно вздыхал в трубку, делал странные намеки. Мол, если дело не по зубам, нечего было на него подписываться. Костян назначил встречу Глотову в кабаке «Лазурный берег», Ошпаренный напросился на стрелку. Решил, что дело общее, поэтому и базар надо держать вместе.

Глотов производил впечатление солидного упакованного чувака. Высокий и худой, лет пятидесяти с гаком, седые волосы он зачесывал на макушку, пряча небольшую розовую плешь. Пиджак из английского твида с вставками из замши, куплен явно не в магазине «Копейка», плюс швейцарские часы «Фрэнк Мюллер» и золотые запонки с камушками. Дело портили вечно бегающие темные жиганские глаза и слишком беспокойные руки. Глотов шарил пальцами по столу, как слепой, ощупывал крахмальную скатерть, осторожно передвигал приборы, будто хотел стырить мельхиоровую вилку или опустить в карман рюмку с фирменным клеймом ресторана.

Костян коротко обрисовал ситуацию, сказал, что потребуется еще какое-то время. Тачка, можно сказать, лежит в жилетном кармане его костюма. Вариант стопроцентный, верный. Но сейчас, когда Корзун на даче, трудно к машине подступиться. Надо немного подождать.

— К черту, — взорвался Глотов. — К такой матери! Слушать не хочу! Мы не на вьетнамском рынке, а ты торгуешься, как в базарный день. Дайте ему еще пару суток… У вас было время решить все проблемы. Но вы чего-то ждали, хотя знали, что заказ срочный.

— Корзун скоро вернется. Не век же ему…

— Слушай, — Иван Павлович теребил скатерть и блуждал взглядом по сторонам. — У меня есть на примете пара таких же тачек. И есть парни, которые все сделают быстро и за меньшие деньги. Можно сказать, за гроши все обтяпают.

— Какая-нибудь залетная урла?

— Не имеет значения. Урла, не урла… А ты кто сам, прямой потомок князя Шереметьева? С голубой мочой вместо крови, да? Не хрена строить из себя… Главное в нашем деле — это работа, конечный результат и сроки, в которые работу выполняют. Эти парни не станут взламывать противоугонные системы, придумывать хитроумные комбинации, воровать магнитные ключи с иммобилайзерами. Они все делают проще. Притирают нужную машину, бьют хозяина в пачку так, чтобы он час не мог очухаться. И быстро смываются. А потерпевший потом часами вспоминает, как выглядели его обидчики.

— Случается, что и вспомнить не может, — поправил Кот. — Потому что потерпевшие после таких дел часто оказываются в морге или инвалидном кресле. Это самый дерьмовый вариант, какой только можно придумать. Самый рискованный. Грязная работа. И пахнет кровью. Мы доводим дело до верного.

— Я не могу больше ждать, — покачал головой Глотов. Кажется, его голос дрогнул. Он действительно многое наобещал и не мог кормить заказчика новыми обещаниями. — Ни одного дня у меня нет. Или вы работаете, или я отказываюсь от ваших услуг. На меня наезжает этот хрен. Наконец, я взял аванс. Просроченный день — это потерянные бабки. Выбирайте.

— А кто заказчик?

— Какая разница? — Глотов поморщился. — Блин, ты задаешь слишком много вопросов. Ну, один солидный коммерсант. Приезжий.

— Какой-нибудь чурбан? Хачик?

— Я уже сказал: это не имеет никакого значения. Он немного с придурью, но честный. Он платит реальные деньги — это главное.

— Что за человек? — Костян проявил настойчивость. — Имя у него есть?

— Хотя вам эти подробности знать совершенно не обязательно, — Глотов осуждающе покачал головой, — его зовут Витя Ольшанский.

— Из блатных?

— Ни-ни. Он работал в Челябинске, занимался экспортом черных и цветных металлов. И, судя по всему, имел неплохой навар. Но, сам понимаешь, Челябинск — это провинция. Там не развернешься. Прозябать там всю жизнь — не лучшая перспектива. Ольшанский закрыл свою лавочку, перебрался в Москву. И теперь думает, куда двинуть бабки, чем тут заняться. Он никуда не торопится, осматривается, приглядывается.

— А заодно уж решил, ну, пока есть время, начать со скупки угнанных тачек? — Кот выпил шампанское и поморщился. Кажется, так называемое «Коллекционное» здесь щедро разбавляли водой из-под крана. — Хорошее капиталовложение.

— Ольшанский не тот человек, кто станет бросаться деньгами. Если есть возможность купить мерс подешевле, зачем переплачивать? У Ольшанского есть «чистая» тачка, на которую он молится. БМВ семьсот пятидесятый. А мерс нужен для представительских целей, раз в неделю на нем выехать. Пустить лохам пыль в глаза. Ведь у нас по-прежнему встречают по одежке, по тачке…

— Что-то тут не склеивается. Если он честный фраер, то плохо начинает на новом месте. И вообще все это пахнет знаешь чем? Дерьмом.

— Брось, — Глотов махнул рукой, едва не опрокинув бутылку. — Это его проблемы, его деньги. Ольшанский дает двадцать процентов от рыночной стоимости тачки. Это потолок. Ведь ты работал и за десять процентов. А теперь задом крутишь и ломаешься. Я бы никогда не связался со случайным человеком. За него поручились верные люди. А вы отвечаете только за техническую сторону дела. И все, и точка. Теперь я должен услышать ответ: ты собираешься работать или страдаешь…

Костян пощелкал пальцами, подзывая официанта, сделал заказ, даже не раскрыв карту вин и меню.

— Ладно, — сказал он после минутного раздумья. — Передай этому кенту, что тачка будет у него через два дня. Но у меня тоже есть одно условие. Раз он немного того, с придурью, как ты говоришь, на стрелку поедем вместе.

— Ты что, не веришь мне? — удивился Глотов. Впервые он посмотрел в глаза Коту. — Это я веду переговоры с заказчиком. Я получаю лаве и банкую.

— Верю. Но на стрелку едем вместе.

— У нас так заведено, — подал голос Ошпаренный. — Ну, если возникают какие-то проблемы… На всякий случай.

— Хрен с вами, — сдался Глотов. — Поедем. Когда тачка будет у вас. Через два дня. Только знайте, что двое суток — это предел.

Глотов быстро расправился с ужином, выпил два фужера калифорнийского вина, цветом и вкусом напоминавшего портвейн «Кавказ» и отдававшего пробкой. Великодушно разрешив Коту расплатиться за угощение, встал и растворился в табачном дыму, оставив друзей доедать десерт.

— Не нравится мне этот хрен моржовый, — сказал Ошпаренный. — Глаза у него вороватые. Как у последней сволочи. Такой может запросто нас обуть. Глазом не моргнет.

— Ясный пень, он тебе не нравится. Кажется, в твоем вкусе девочки, а не пятидесятилетние дядьки, — возразил Кот. — Или ты уже сменил ориентацию? А я и не заметил…

И заржал на весь зал, будто сказал что-то очень прикольное. Так заржал, что люди стали оборачиваться. Ошпаренный смутился и замолчал. Спорить с Котом не имело смысла…

Кот потянул на себя ручку калитки. Заперта. Просунул руку в щель — с внутренней стороны забора массивная задвижка и амбарный замок. Кот махнул рукой в сторону забора, перешагнул канавку, полную талого снега. Подпрыгнув, ухватился руками за край забора, подтянулся, через секунду он уже сидел наверху, протягивая руку Раме.

— Сам залезу, что я — инвалид?

Рама натянул перчатки из тонкой кожи, вскарабкался на забор и спрыгнул вниз. Приземлился неудачно, на кусты шиповника. Колючки поцарапали запястье, проткнув джинсы, впились в мякоть бедра. Рама, готовый гаркнуть во всю глотку, едва сдержался. Лизнул сухим языком запястье. Коту повезло больше, он плюхнулся на ровное место, даже удержался на ногах. Отошел от забора на несколько шагов, дожидаясь, когда Килла с другой стороны перебросит сумку, предварительно вытащив оттуда бейсбольную биту. В носу защекотало, Кот чихнул и отступил в сторону. Спортивная сумка, перелетев через забор, едва не грохнулась ему на голову.

— Черт, мать твою, — прошептал Кот. — Ты меня пришибить решил? Хоть бы спросил, куда сумку бросать, обормот.

— Темно, как в могиле, — тихо отозвался Килла. — Откуда я знаю, куда кидать?

Сжимая в правой руке узкую рукоятку бейсбольной биты, он подошел вплотную к забору и сквозь щель между досками постарался разглядеть, что происходит с другой стороны. Молодой месяц появился в просвете между облаками и тут же исчез. Но за несколько коротких мгновений Килла сумел кое-что увидеть. Двухэтажный особняк красного кирпича с летней верандой и огромным балконом на втором этаже явно был построен недавно, но смотрелся старомодным и убогим, лишенным изюминки. Просто кирпичная будка с верандой и балконом. Видимо, архитектор, нанятый Корзуном, и прежние времена долго работал на селе. Проектировал свинарники или сенные навесы.

На участке разрослись яблони, возле дома посадили несколько кустов туи, но они засохли, не прижились. Мерс стоял на асфальтированной площадке метрах в десяти от ворот. Главное — тачка на месте, остальное вопрос техники. По носу ударила тяжелая дождевая капля. Килла, перепрыгнув канаву, вышел на дорогу.

Его задача стоять на стреме и, как говорится, обеспечить пацанам силовую поддержку. Если ненароком сюда забредет страдающий бессонницей сторож или комендант садового товарищества «Сосны», надо, выскочив из темноты и тумана, свалить его прицельным ударом по репе. Связать руки ремнем, сунуть в рот тряпку и оттащить с дороги, чтобы машиной не переехать. Пусть вон в канаве отлежится, отдохнет от трудов. Вероятность такого развития событий ничтожно мала, но Кот сказал, что сегодня облажаться нельзя. И учесть нужно все. Если тачку не взять с первой попытки, о ее существовании лучше забыть навсегда.

Придется спешно искать другой вариант. Сколько времени уйдет на эту бодягу? А заказчику мерс нужен срочно. Всегда так: срочно, срочно, срочно… Будто нельзя лишнюю неделю потерпеть. Килла услышал, как звякнула толстая цепь, стягивающая створки ворот. Это Кот перерезал пневматическими ножницами дужку замка. Намотал цепь на руку, осторожно положил на землю.

Рама подошел к машине вплотную, нажал кнопку брелка, отключил сигнализацию. Мерс грустно пискнул. Вспыхнули и погасли габаритные огни.

Так, с сигнализацией порядок.

 

Глава вторая

Рама осторожно открыл переднюю дверцу, сел в водительское кресло. Набрал полную грудь воздуха, задержал дыхание. Первое волнение уже прошло, сердце билось ровно и спокойно. Рама оглянулся назад. Видимость почти нулевая, но можно разглядеть, как Кот копается с воротами. Помимо цепи и замка, предстояло поднять металлический костыль, фиксирующий створки, потянуть в сторону задвижку. Затем капнуть из масленки в петли ворот, чтобы не скрипели, когда их откроют. Эти манипуляции надо проделать быстро и бесшумно.

Кот поднял металлический костыль, закрепил его, бросил в раскрытую сумку масленку. Кажется, с петлями все. Кот потянул на себя правую створку ворот, вытащил камень из альпийской горки, сложенной рядом с забором, подложил его под ворота. Потянул на себя вторую створку. Ржавые петли, даже смазанные маслом, неожиданно заскрипели. Этот скрип, похожий на крик проснувшегося младенца, оказался таким громким, что, кажется, его услышали на другом краю поселка. В ту же секунду Кот сгинул где-то в тумане.

— Мать твою, — Рама врезал кулаком по спинке пассажирского сиденья. — Вот же сука.

Теперь он смотрел на окна дома. Если хозяин проснется, то первым делом выглянет в окно, а затем врубит свет. Это займет минуту, не больше. Нужно немного выждать. Корзун, разумеется, сразу заметит, что машина на месте. Но спросонья в такой темноте, может, не разглядит, что створки ворот распахнуты настежь.

Капли падали на ветровое стекло, постукивали по крыше и капоту. Рама уставился на светящийся в темноте циферблат наручных часов. Дом, большой и мрачный, как склеп, кажется, спал. Вдали за забором поднималась стена хвойного леса. Секундная стрелка сделала полукруг. Второй полукруг. Ни одно окно не засветилось. Кажется, пронесло.

Кот открыл заднюю дверцу, положил сумку на коврик, устроился на диване.

— Ждешь, когда Корзун проснется? — прошептал он. — Заводи.

Рама расстегнул молнию внутреннего кармана, достал электронный ключ, не похожий на обычные автомобильные ключи. Никакой планки с зубцами, только продолговатая рукоятка, похожая на узкий брелок. Подобно обычному ключу она вставляется в видоизмененную прорезь замка.

— С богом, — сказал Рама.

Он сунул ключ в замок. Через секунду сработала система электронного распознавания «свой-чужой». Система разблокировала руль, включила зажигание и стартер. На холостых оборотах двигатель работал почти бесшумно.

— Смотри, — Рама указал на нижнее крайнее окно.

В окне мерцал едва заметный огонек, будто в комнате засветили яркую свечу или керосиновую лампу. Кажется, изнутри кто-то отдернул занавеску, потянул в сторону вертикальные жалюзи. Точно, хозяин уже на ногах. Через мгновение в квадрате окна показался мужской силуэт. Саженные плечи, толстая шея, всклокоченная голова. Корзун опустил шпингалет, дернул на себя ручку, но оконный блок, разбухший от сырости, не поддавался. Корзун дернул сильнее, едва не выдрав ручку.

— Давай, жми, — заорал Кот. — Ну, давай. Жми, тебе говорят.

Рама включил задний ход, вырулил на улицу, слишком узкую, покрытую талым снегом. Килла, истомившийся от ожидания, упал на переднее сиденье, хлопнул дверцей.

— Ну, сегодня наши не пляшут, — сказал он и вытер кулаком мокрый нос. — Жми, Петя, жми. Все получится.

Окно распахнулось. Корзун высунулся наружу, уперевшись левой рукой в мокрый подоконник, выставил вперед правую руку. Грохнул выстрел. За ним второй. Из ствола револьвера вылетел сноп искр. Колеса проворачивались в снежном месиве. Рама вывернул руль, дал передний ход, затем задний, снова передний. Машина едва не повалила соседский забор. Вцепившись в руль мертвой хваткой, Рама выровнял машину. Из-под протекторов вылетел фонтан грязи.

Мерс рванулся с места, вильнул. Машина плохо держала дорогу, колеса пробуксовывали.

Николай Семенович Корзун проснулся, будто его толкнули в грудь. Зевнув, он уставился в темноту. Интересно, что его разбудило. Марина, подогнув ноги к животу, крепко спала. Тишина. Только капли дождя постукивают по жестяному подоконнику. Николай Семенович подумал, что с Мариной ему повезло, девчонка первосортная. Конечно, она не прима-балерина и не ведущая манекенщица из журнала «Вог». Но внешние недостатки отходят на второй план, в постели девчонка такая заводная, такая горячая, что у мертвого встанет. Даже без «виагры».

Показалось, за окном что-то тихо звякнуло. Что это может быть? Или послышалось? Но он вроде не страдает слуховыми галлюцинациями. Корзун лежал, вслушиваясь в неясные звуки ночи. Сонливость как рукой сняло. И тут донесся совершенно отчетливый скрип ржавых петель. Ветер не мог распахнуть ворота, обмотанные цепью.

Сбросив одеяло, Корзун выскочил из постели, шагнул к выключателю, но вспомнил, что свет в поселке вырубили вчерашним вечером. Может, оно и к лучшему. На цыпочках, Корзун подкрался к окну, отдернул занавеску и выглянул на двор сквозь щель в вертикальных жалюзи. Светлый «мерседес» стоял на прежнем месте. Туман, темнотища. Месяц, пробившийся из-за туч, освещал двор слабым мертвенным светом. Корзун увидел длинную тень, которая медленно проползла по асфальтированной площадке и пропала. В груди похолодело. Одна створка ворот распахнута настежь. Вот появился силуэт человека, кажется, распахнулась вторая створка. Ничего толком не видно. Проклятый дождь.

Корзун перевел дыхание. Впечатление было такое, будто кто-то, даже не человек, а неизвестная науке тварь, запустила лапу между ребер и вытащила из груди его большое доброе сердце. Неожиданно вспомнился тот день, когда вместе с женой Ритой Корзун совершил пробную поездку на новой, еще не оплаченной машине. Тогда он сказал жене: «Теперь я занимаю такое общественное положение, что больше не могу покупать тачки, угнанные в Европе. Сама понимаешь, не тот статус. „Мерседес“ — моя первая машина, купленная легально, в московском автосалоне».

«Конечно, — ответила Рита. — С таким высоким общественным положением нельзя ездить на сомнительных машинах. У тебя друзья — депутаты Парламента. А Василий Васильевич, тот вообще… Как высоко взлетел».

Тихая, какая-то пришибленная жизнью, она всегда и во всем соглашалась с мужем. Даже если он нес полную ахинею.

Корзун в два прыжка добрался до кровати, упал на мягкий матрас, с силой толкнул Марину в плечо.

— Что, что? — женщина села на кровати. Бретельки ночной рубашки сползли с плеч. — Коля, что…

— Мой «мерседес» угоняют, — сказал Корзун и не узнал собственного голоса, какого-то надрывного, с хрипотцой. — Угоняют тачку.

Он провел рукой по прикроватной тумбочке, мобильный телефон здесь. Корзун снова вскочил, рванулся к окну, задернул шторы. Чиркнув спичкой, зажег свечу, выдвинул ящик тумбочки, вытащил шестизарядный револьвер «Стерлинг» девятого калибра. Разорвав упаковочный картон, высыпал на одеяло патроны.

— Что ты делаешь? — Маринины глаза напоминали белые пуговицы. Она сидела на кровати, таращилась на револьвер, прикрывая лицо ладонями. У нее дрожали не только пальцы, дрожали даже предплечья. — Что ты собрался сделать? Зачем тебе оружие?

Корзун сунул Марине в руки мобильный телефон и аккумулятор.

— Звони в ментовку, — приказал он.

Открыв барабан, стал рассовывать патроны в гнезда. Пальцы слушались плохо, патроны сыпались на пол. Наконец он справился с револьвером. Натянул джинсы и свитер. Марина тыкала пальцем в кнопки телефона, но дисплей не загорался. Видимо, за эти дни аккумулятор успел сесть. Черт, как это не вовремя.

— Где твой сотовый?

— Ты сам сказал: оставь его в Москве. Чтобы не доставали звонками. Я сделала, как ты…

— Дура, — Корзун потряс револьвером перед носом Марины. — У тебя что, своей башки нет? Мозги ты тоже дома оставила? Телефон она не взяла. А тут машину уводят.

Корзун подлетел к окну, насилу распахнул его, едва не вырвав ручку. «Мерседес» уже выехал на дорогу и застрял в снегу. Движок работал на высоких оборотах, мерс дергался взад-вперед, стараясь выбраться из западни. Николай Семенович выкрикнул что-то, поймал на мушку светлый силуэт машины, то место, где сидел водила. Нажал на спусковой крючок. На секунду оглох от громкого хлопка. Спуск револьвера оказался слишком тугим. Пуля прошла выше цели. Он выстрелил еще раз и снова промазал.

— Суки, что вы делаете? — крикнул Корзун, решив, что с такой дистанции при такой видимости не достанет бандитов из короткоствольного револьвера. — Тормози. Люди, помогите… Люди…

Господи, к кому он обращается? Какие еще люди? Возможно, на все сто домов садоводческого товарищества есть одна живая душа, комендант, отставной майор внутренних войск, или сторож, старый и глухой, как тетерев. Но оба наверняка отсыпаются после очередного возлияния. Зови их или из пушки стреляй, раньше полудня все равно не поднимутся. Зимой здесь немного развлечений: карты, водка, радио и сладкий сон.

«Мерседес» исчез из вида.

Корзун бросился к комоду, схватил ключи от входной двери. Раскрыл Маринину сумочку, вывалил на пол помаду, пудреницу, еще какую-то муру, среди которой отыскал ключи от «ситроена» и рванулся к выходу.

В дверях, расставив руки, стояла Марина, закрывая собой дверной проем.

— Что ты делаешь? — крикнула она. — Прекрати немедленно. А если они вооружены? Господи… Они убьют тебя! Не ходи. Это всего лишь машина.

Но остановить Корзуна было невозможно. Он завелся, как угнанный «мерседес», с полоборота.

— Всего лишь машина? — от возмущения у него перехватило дыхание, он не сумел закончить фразу. — Я зарабатываю на жизнь не минетами, как ты. За бабки я пашу как проклятый.

— Коля, послушай…

— Уйди с дороги, — прошипел Корзун.

Марина не двинулась с места. Корзун, коротко размахнувшись, свободной рукой влепил ей такую пощечину, после которой не всякий мужик устоял бы на ногах. Из глаз женщины брызнули слезы, левая щека пошла багровыми пятнами. Марина не уступила. Корзун вцепился ей в руку, потянул на себя и, развернувшись на сто восемьдесят, с силой бросил девушку на кровать.

Свечка погасла. Корзун налетел на стену и выругался.

— Блин, темнотища.

— Заткнись, сволочь.

Марина уткнулась лицом в подушку и разрыдалась в голос.

Выскочив на веранду, Корзун распахнул дверь, спустился по скользким ступенькам, быстро для своей крупной комплекции помчался по тропинке к гаражу, на бегу сообразив, что забыл переобуться. На босу ногу надеты стоптанные шлепанцы с кожаной подошвой и войлочным верхом.

Через минуту Корзун сидел за рулем «ситроена». Бросив револьвер на пассажирское сиденье, завел двигатель, ударил по газам. Машина выскочила из ворот, задев задним крылом железный столб. Корзун включил фары дальнего света. Он подумал, что на такой поганой дороге все решает не мощность двигателя, а вес машины. Тот отрезок пути, где тяжелый «мерседес» по уши увязнет в грязи, «ситроен» проскочит как намыленный. Только бы догнать этих отморозков, только бы догнать. По грунтовке до асфальта километров пять или около того. Дорогу до «Сосен» строители начали тянуть еще два года назад, завезли грунт, завезли щебень, а потом все бросили, исчезли неизвестно куда.

Да и асфальтовая дорога до ближайшего населенного пункта — это смех, одно название. Колдобины да рытвины. Там тоже не разгонишься.

«Мерседес» лишается всех своих преимуществ, главное, скорости. Когда проедешь поселок, дорога расходится. Если взять направо, минут через десять выскочишь на Рижское шоссе. Свернешь налево, придется долго колесить от поселка к поселку, от деревни к деревне по мерзкой трассе в два ряда. На Рижку угонщики не свернут, испугаются ментов. Остается второй вариант. Тут у Корзуна все козыри на руках. Подвеска мерса на такой дороге запросто накроется. А вот относительно легкий «ситроен», пожалуй, выдержит, проскочит.

Корзун сжимал руль так, что белели костяшки пальцев. Он испытывал странный зуд в ладонях, будто руки искусали муравьи.

«Ситроен» выскочил из дачного поселка. Корзун прибавил газу. Дорога, петляя вдоль поля, поднималась вверх, затем спускалась в низину, затопленную густым туманом, снова поднималась вверх. После третьего поворота Корзун увидел вдали фонари «мерседеса». Его расчет оказался правильным, ударившая оттепель превратила дорогу в болото.

Решено, водилу он пристрелит. Поравнявшись с «мерседесом», через боковое стекло выпустит в мерзавца все оставшиеся патроны. Вышибет мозги, и плевать, что кожаный салон будет загажен кровью. Тут вопрос даже не в деньгах, это дело принципа. Когда «мерседес» остановится, подойдет очередь того кадра, что упал на заднее сиденье. Корзун успеет перезарядить револьвер. Выйдет из «ситроена», распахнет дверцу своей тачки, прострелит подонку колено, а потом выпустит пулю в живот. Чтобы почувствовал, что такое настоящая боль. И, наконец, вытащит его из салона и голыми руками свернет башку. Последнее, что угонщик услышит перед смертью — треск собственных шейных позвонков.

До асфальта всего ничего. Фонари «мерседеса» приближались, вот они исчезли за стволами деревьев. Справа встала темная стена леса. Корзун включил дворники, хотел сбросить газ, чтобы вписаться в поворот.

А дальше произошло необъяснимое. Неизвестно откуда, словно из леса, вдруг выскочила какая-то машина с выключенными габаритными огнями. Не отжав сцепления, Корзун резко нажал на тормоз, услышал характерный звук колес, уже заблокированных, скользящих по дороге. Тут же отпустил тормоз, вывернул руль, чтобы, вильнув в сторону, избежать бокового удара. Но ему не хватило доли секунды, чтобы выполнить этот маневр. Неизвестная машина левым углом ударила в заднее крыло «ситроена».

«Ситроен» слетел с дороги. Перевернувшись набок, по склону песчаной насыпи сполз вниз. Снова перевернулся, на этот раз на крышу. Корзун ударился ребрами о руль, затем влетел затылком в крышу машины. Наступила темнота. «Ситроен» встал на колеса.

Корзун пришел в себя минут через десять. Распахнув дверцу, выбрался из салона. Утопая голыми ногами в снегу, вспомнил, что в машине остались его тапочки и пистолет. Хрен с ней с пушкой. Но как босиком возвращаться обратно? Еще минут пять Корзун искал тапочки в разбитой машине. Затем, встав на карачки, заполз на откос, выбрался на дорогу. Темные «Жигули» с разбитым передком стояли на краю склона. Одна дверца распахнута настежь. Водилы не видно.

— Эй, — крикнул Корзун. — Есть тут кто?

Ни ответа, ни привета. Размазывая по лицу и шее кровь, сочившуюся из уха, он медленно поплелся к дому. В голове гудел растревоженный пчелиный улей. Корзун спотыкался, падал в жидкую холодную грязь, поднимался на ноги и брел дальше, не чувствуя под собой ног.

 

Глава третья

 

Поднявшись с кровати, Костян Кот натянул майку и спортивные штаны и посмотрел на будильник, стоявший на подоконнике. Десять утра. Выходит, он спал часа три или около того. Было слышно, как на кухне из крана льется вода. Настя задержалась, не пошла на работу как обычно к девяти. И сейчас моет грязную посуду, оставшуюся с вечера. Она работает переводчиком в одном серьезном агентстве, которое обслуживает культурные или бизнес-мероприятия высокого уровня. К трудовой дисциплине там относятся трепетно и нежно. Странно, почему она до сих пор не ушла на работу? Костян втайне надеялся, что к тому времени, когда он проснется, Настя уже отчалит. Тягомотный разговор сам собой отложится до вечера. А к тому времени найдутся нужные слова, объяснения.

Меньше всего сейчас хотелось отвечать на ее вопросы. Куда он исчез? Где пропадал всю ночь? Почему не позвонил? Ведь она ждала, нервничала, заснуть не могла. Ясно, нервничала. Ясно, ждала. Откуда такое равнодушие? Почему Костян позволяет себе то, что не позволил бы ни один любящий мужчина? Именно так, этими же словами, Настя сформулирует свои вопросы. Дрожь в голосе, на глазах слезы. Действительно, почему Костян ведет себя, как свинья? Ответов не было. Надо бы придумать что-то вразумительное, логичное. Что-то такое… Но что может придумать человек, у которого спросонья башка совсем не варит, человек, переживший не самые приятные в жизни ночные приключения.

Костян подошел к окну, глянул вниз, на темный квадрат двора в белых проплешинах снега. Сломанные качели, несколько пустых скамеек, возле песочницы какая-то дама в кожаном плаще выгуливает грязно-серого пуделя. Дама куда-то опаздывает, она нетерпеливо дергает за поводок, но собака не желает идти домой. Пудель рвется к помойке, хочет спугнуть пару жирных голубей, которые ищут в отбросах что-нибудь съедобное. Костян потер ладонью лоб. Что же сказать? Вот он, грустный итог жизни: тридцать годиков за плечами, а он даже врать складно не научился. Кажется, он даже не повзрослел.

А если сказать правду? Вчера вместе с дружбанами мы побывали в Подмосковье, долго месили дорожную грязь, пешком добираясь от шоссе до садоводческого товарищества «Сосны». А там проникли на чужой участок и увели мерс у одного жлоба. Но все пошло наперекосяк с самого начала. Хозяин проснулся, поднял шум, даже пару раз пальнул из пистолета, а затем погнался за ними на «ситроене» любовницы. И сегодняшним утром Костян вполне мог проснуться не в своей квартире, на этой мягкой постели, а мог на деревянном настиле камеры предварительного заключения. А поутру друзей по одному тягали бы в следственный кабинет, снимая показания.

Но на этот раз обошлось. Ошпаренный, вырвавшись на жигуленке из леса, бортанул «ситроен» в заднее крыло, а когда тот слетел с дорожной насыпи, Димон пробежал две сотни метров, пересел в мерс. До Москвы добрались спокойно, поставили тачку в гараж и разбежались.

Нет, сказать правду он не сможет, язык не повернется. Версия такая: они с пацанами копались в гараже, ремонтировали тачку Киллы, выпили немного пива, потрепались, совсем забыли о времени. Вышли из гаража, уже утро.

Костян присел на подоконник, прикурил сигарету. Вода на кухне больше не лилась. В комнате пахло обойным клеем и олифой. Разобранная стремянка увешана рабочей одеждой маляров. Заляпанные краской куртки, майки, какое-то тряпье неизвестного назначения. Внизу стоят потрескавшиеся от старости две пары башмаков. Маляры со слезами на глазах выпросили у Кота три отгульных дня. То ли нашли денежную халтуру на стороне, то ли душа праздника попросила. Сегодня пятый день, а рабочих ну хоть с фонарями ищи. Только не поймешь, где потерялся их след.

Ремонт в квартире начался больше месяца назад. За это время тетя Тоня и Вадик, украинцы приехавшие в Москву на заработки, успели содрать старые обои, размыли и покрасили потолки, кое-как, сикось-накось положили в ванной кафель. Всего-то. А работы впереди еще непочатый край, конь не валялся, а маляры работали так, будто у них в конечностях стояли тормозные колодки.

Костян проклинал тот день, когда на строительном рынке увидел эту парочку и поверил басням о том, что Вадик с тетей Тоней, спецы высшей квалификации, в два счета сделают ремонт его запущенной холостяцкой берлоги. Недорого и, главное, очень быстро и качественно. Вот тебе и быстро. И качественно. Тетя Тоня, вечно стонавшая то ли от приступов радикулита, то ли от природной лени, мучимая подагрой и хронической простудой, едва шевелилась. Судя по этим стонам, она готова была вот-вот отбросить коньки, возложив хлопоты с похоронами и поминками на Кота. «Слушайте, если вы так плохо себя чувствуете, сходите к врачу, — как-то не выдержал Кот. — Пусть мазь пропишет. Стонать при мне — пустое дело. Я за радикулит малярам не доплачиваю. А лучше так: сразу получите инвалидность. Навсегда забудьте о работе, а по утрам в свое удовольствие растирайтесь скипидаром». Тетя Тоня сделала вид, что обиделась, дня три не разговаривала с хозяином, но стонать прекратила.

Вадик же интересовался не работой, а ценами на вещевых барахолках, прикидывая, какой товар нужно везти из Москвы, чтобы с выгодой загнать у себя на родине. Возвращаясь после очередной экскурсии на вещевой рынок, он долго жаловался тетке на неуступчивых московских продавцов, повторяя: «Если уж что везти отсюда, так это кроссовки. И спортивные костюмы. Кстати, я и себе костюмчик подобрал. С тремя полосками. Закачаешься». «Слушай, пан спортсмен, поработать нет желания? — спрашивал Кот. — Ты ведь маляр высшей квалификации. А не хрен в стакане. Где твоя рабочая гордость?». Кот смеялся, а Вадик, туго понимавший юмор, только кивал головой. Он тупо смотрел на ведро с краской, соображая, для каких целей предназначена эта жидкость и что нужно с ней делать. Так и не сообразив, понуро плелся на кухню пить кефир, жевать бутерброды и, глядя в окно, мечтать о будущих барышах.

Маляры растягивали удовольствие как могли. Видимо, надеялись перебиться тут до апреля, а там откроется строительный сезон. Заказов, а вместе с ними и денег, повалит столько, что можно будет выбирать халтуру на конкурсной основе. Кто больше заплатит и создаст «приемлемые» условия.

Услышав мелодию мобильного телефона, Костян вытащил трубку из кармана джинсов, болтавшихся на спинке стула. Голос Ивана Глотова был совсем близко, будто тот звонил из соседней квартиры:

— Я хочу узнать только хорошие новости, — предупредил Глотов. — Не огорчай меня.

— Все тип-топ, — ответил Кот. — Тачка на месте.

— Как все прошло? Без осложнений?

— Лучше не бывает, — соврал Костян. — Впрочем…

— Что «впрочем»? — насторожился Глотов.

— Впрочем, я насморк подцепил. До сих пор после ночной прогулки согреться не могу.

— Насморк — не дурная болезнь, — облегченно вздохнув, изрек Глотов и перешел к комплиментам: — Я же всегда говорил, что тебе это дело по зубам. Один раз высморкаться и забыть.

Костян хотел ответить, что так высморкался, что до сих пор опомниться не может.

— Господи, если бы ты меньше рассуждал и больше действовал, давно бы потерял счет деньгам, — талдычил Глотов. — Встречаемся сегодня в девять тридцать вечера. Ты еще не раздумал ехать вместе со мной?

— Не раздумал.

— Тогда одна просьба. Не тащи на встречу свою бригаду. Это может не понравиться покупателю. Ну, в том смысле, что ему не доверяют и все такое… Сам понимаешь. Он человек осторожный. Я бы даже сказал несколько старомодный. И вообще может испугаться до поноса, когда увидит твоих архаровцев. Я не хочу портить отношения, когда наше сотрудничество только начинается, только на рельсы становится. Возможно, нам с ним еще долго работать. Сто процентов, что будут новые заказы. Много новых заказов, очень выгодных.

Костян помолчал. Язык чесался ответить, что больше он не станет работать ни на Глотова, ни на Ольшанского. Провались они сквозь землю со своими выгодными заказами. Даже в том случае, если ему предложат более выгодные условия, он откажется. Костян продаст квартиру, как только найдутся покупатели, которых устроит его цена. А это случится со дня на день. Ну, если быть честным перед самим собой, называть не взятые с потолка, а реальные сроки, это произойдет через месяц. Возможно, через месяц с небольшим. Дней через десять Костян продаст свою любимую «субару легаси», навороченную полуспортивную тачку.

Покупатель есть, он в срочном порядке собирает деньги. У мужика башня повернута на спортивных тачках, двухгодовалая «субару» с форсированным движком и усиленной подвеской для него — голубая мечта, цель всей жизни. Кроме этой прозы в планах Костяна есть и романтическая страница: бракосочетание с Настей. Церемония состоится через три недели в местном загсе. Никаких подвенечных платьев, пышных банкетов, свидетелей с красными ленточками через плечо и прочей лабуды. Они просто распишутся и поставят в паспортах колотушки, а вечером посидят с друзьями в одной кафешке, где играют приличные музыканты, не разбавляют вино сивухой, а в сортире не предлагают купить дурь.

Как только Кот закруглит в Москве последние дела, он вместе со своей молодой женой навсегда уедет из России. Загранпаспорт с открытой шенгенской визой уже в кармане. И отъезд — дело решенное. Вопрос не подлежит обсуждению. Медовый месяц в Париже — это звучит почти гордо. А потом короткая поездка на побережье Португалии, недорогой отель в пригороде Порто или на Мысе Сан-Винсенти. Много солнца и моря, автомобиль напрокат, а в придачу низкие цены и отличные дороги вдоль всего побережья.

«Мерседес» Корзуна — последняя работа, выполненная в Москве. Финальный аккорд криминальной карьеры. Кот согласился на предложение Глотова, потому что в последнее время расходов много, с деньгами плохо, да и парням надо немного заработать. Дальше точка. Пауза длиною в жизнь. Интересно, какую рожу скорчит Глотов после этого сообщения? Может, слезу пустит от горя? Иван Павлович не уставал повторять, что надеется на длительное сотрудничество с Котом, мол, вместе они загребут вагон денег, даже больше. Глотов найдет в себе силы изменить жизнь. Для начала перестанет спать с потаскушками, посещать игорные заведения, близко не подойдет к ипподрому, даже немного отложит на старость, которая не за горами. А тут такая неприятность, такой жуткий облом.

— Понимаешь, о чем я? — повторил Глотов. — Возьми одного из пацанов. О’кей?

— А? Чего? — переспросил Кот, выпавший из разговора.

— Я говорю: возьми только одного из своих парней. А лучше — никого не бери. Когда меньше народу, легче договариваться. Если грамотно построить разговор, поторговаться, но без нажима… Возможно, тебе отойдет лишняя штука. Или полторы.

— Лады, — рассеянно кивнул Кот. — Нас будет двое. Так уж заведено. Мы не ездим на стрелки по одному.

— Черт с тобой. Записывай: улица Речников…

Глотов продиктовал адрес и дал отбой.

 

Глава четвертая

Костян вышел в тесную прихожую, в темноте споткнулся о спортивную сумку с инструментом, пневматическими ножницами и какими-то железяками. Сегодня, вернувшись под утро домой, он, бросил сумку в прихожей. Молния расстегнута, торчит рукоятка лехиной бейсбольной биты. До сегодняшнего дня Костян не замечал, чтобы Настя рылась в его вещах. Но если она все-таки увидела пневматические ножницы и биту… И так сказать нечего, а тут еще эта сумка.

Костян заперся в ванной, наспех побрился, сполоснул лицо. Через минуту он появился на кухне. Настя, протиравшая плиту, даже не повернулась в его сторону. Одета в брючный костюм, значит, уже собралась на работу, но не уходила, видно, дожидалась, когда Костян проснется и можно будет высказать все обиды. Он присел на табурет. Покашлял в кулак, мол, здесь я…

— Слушай, ты извини, что так вышло. Вчера в гараже засиделись. — Костян чувствовал, что врет неумело, убого. — Совсем забыли о времени…

Настя сняла фартук, повесив его на вбитый в стену гвоздь, махнула рукой. Она не ждала от Костяна ни правды, ни лжи. Она хотела выйти из кухни, но остановилась в дверях.

— Совсем недавно с тебя сняли судимость, — Настя обернулась. — И все начинается сначала? Ты обещал, клялся. Я завязал, я завязал… И что? Ни черта подобного. Не стану читать тебе нотации. Душевные разговоры пусть ведет с тобой заместитель начальника колонии по режиму. Той самой колонии, где ты скоро снова окажешься. Но знай: если что-то случится, твоя жизнь покатится под гору. И наверх уже не подняться.

— Но я…

— Я хочу тебя вытащить из этого болота. И есть единственный способ это сделать. Уехать отсюда, оборвать концы, оборвать знакомства. Пусть не навсегда уехать, хотя бы на пару лет. И тут подвернулся прекрасный вариант — есть возможность получить вид на жительство во Франции. Но ты упираешься изо всех сил. Почему, я не могу понять? Ты хочешь остаться, чтобы все это продолжалось?

— Мы уедем, — ответил Кот. — И все кончится.

— Ты обещал поговорить со своими парнями. С Киллой, Ошпаренным и Рамой. Обещал все им объяснить. Но не сказал ни слова. Правильно? Или я ошибаюсь?

— Просто случая не было. Для такого базара нужно время и место. Все никак не складывалось. Но я поговорю. Может, завтра. Как получится.

— «Завтра» твое любимое слово.

— А ты почему еще не ушла? — Костян неуклюже попытался повернуть разговор на другую тему. — Сегодня нет никаких мероприятий? Ну, с этими, иностранцами?

Настя, даже не удостоив Кота ответом, только покачала головой и вышла из кухни. Через минуту хлопнула входная дверь. Костян вытянул из пачки сигарету, прикурил и стал крутить на столе чайную ложечку, раздумывая, кого брать с собой на стрелку. Киллу? У него лучше получается махать бейсбольной битой, чем языком чесать. Петя Рама, пожалуй, подойдет. Он мужик представительный, весь из себя, если надо, умеет клиенту пыль в глаза пустить. Кроме того, знает любую мерсовскую модель, как свои пять. Залезет под капот, расскажет о достоинствах движка…

Но покупателя вряд ли интересуют технические тонкости. Он сам выбирал и заказывал тачку, поэтому знает все ее прибамбасы. Но если Рама все-таки начнет читать автомобильные лекции, его не остановишь даже силой. Пусть едет Ошпаренный. Он умеет поймать нить разговора, ввинтить ко времени нужное слово. Если возникнут осложнения… Стоп. Никаких осложнений не предвидится. Они просто отдадут тачку и получат лаве. Простое дело, проще некуда.

Телефон зазвонил в тот момент, когда Кот, решив подкрепиться, открыл дверцу холодильника.

— Константин, как хорошо, что я застала вас дома, — звонила Раиса Сергеевна Шаталова, риэлтэр, которая второй месяц искала покупателей на квартиру Кота. — Еще не забыли о моем существовании?

— Не успел. Последний раз мы беседовали два дня назад.

— Вот и хорошо, и чудненько! — «Чудненько» было любимым словом Шаталовой. — Наклюнулся один вариант. Супруги из Саратова хотят посмотреть вашу квартиру. Сегодня же вечером. В девять вас устроит? Прекрасные люди. Всю жизнь в провинции торговали рыбой. Кажется, не совсем свежей рыбой, — Шаталова засмеялась. — А вот сейчас решили перебраться в столицу. Открывают тут свое дело. Чудненько. Правда?

— Правда, — мрачно согласился Кот. — Рад, что на тухлой рыбе можно так подняться. Свое дело в Москве. Это не каждому дано. Но ближе к вечеру я должен уехать, срочное дело.

— Господи… Какие могут быть дела, когда вы продаете недвижимость? Чудненько… Перенесем встречу на завтрашний вечер. На семь часов у вас дела не намечены?

— Понимаете ли, — замялся Кот, — мои маляры куда-то пропали. Все бросили и смотались. Дела стоят на месте. Не квартира, а помойка. Стыдно не то что чужим людям показывать, тут самому находиться стыдно.

— Константин, вы меня разочаровываете, — вздохнула Шаталова. — Покупатели после вашего ремонта будут делать свой ремонт. Их интересуют квадратные метры, а не обои на стенах.

— Но квартира должна иметь товарный вид. Это закон любого бизнеса, иначе я буду вынужден снизить цену. Я заинтересованное лицо.

— Слушайте, ваша квартира — это не подарок судьбы. Не так просто найти покупателей на это, извините за выражение, убожество. А вы тянете резину. У меня такое впечатление, что вы просто не хотите ее продавать.

— Хочу, — вздохнул Кот.

— Когда вы наконец закончите свой ремонт?

— Завтра же я найду других мастеров, которые все сделают за неделю. Под страхом смерти.

— Хорошо, я позвоню через неделю. Вы меня расстроили, Константин. — Шаталова швырнула трубку. Кот захлопнул холодильник и, забыв о завтраке, пошел обратно в комнату, на ходу отключив мобильник. Голова с недосыпу дурная, тяжелая, пару часов здорового отдыха ему не помешают. Через несколько минут Костян, накрывшись с головой одеялом и поджав к животу колени, спал как убитый.

 

Сон приснился кошмарный. Даже не сон, а странное сплетение воспоминаний о прошлой жизни зэка в республике Коми под Интой, где Костян мотал срок, с новыми ощущениями и образами… Снилось, что он тянет последний год лагерной пятилетки. К этому времени Костян уже стал расконвоированным зэком, которому, если повезет, если есть наряд, разрешено днем покидать территорию промышленной зоны, чтобы поработать в поселке, где проживают семьи охранников, лагерного начальства и просто вольняшки. Ясно, когда до звонка остается всего несколько месяцев, человек в бега не уйдет. Значит, и конвой ему без надобности. Только людей попусту гонять.

Работы в поселке всегда по уши. Надо накормить скот, натаскать воды, порубить дрова, иной раз крышу починить или забор поправить… Да мало ли что. Работа не из легких, но Кот радовался, когда выпадал случай сходить в поселок. Значит, не придется целый день видеть рожи мужиков и вертухаев, не услышишь лай собак и матерщину охраны. В поселке есть с кем словом переброситься, а попадется добрая хозяйка, обязательно покормит.

Костяну снилось, что он, выписав бумагу у начальника отряда, шагал зимней дорогой через лес. До поселка три версты. Вокруг ни души, в воздухе висят снежные хлопья, ветер стих. А тишина такая, что слышно, как потрескивают на последнем весеннем морозце сухие ветви столетних елей.

Идти трудно, обрезанные сапоги с верхом из прорезиненного брезента и полустертой подметкой из искусственной кожи и картона скользят по дорожной колее, затянутой ледяной коркой и припорошенной серым подтаявшим снегом. Несколько раз он чуть не упал, но в последний момент, отчаянно взмахивая руками, как подстреленная птица крыльями, умудрялся удержаться на ногах. Изо рта вырывался прозрачно голубой пар, а под пидоркой голову щекотали капельки пота.

Костян даже позволил себе короткий отдых. Остановившись, медленно, себе в удовольствие, скурил сигарету, надолго задерживая в легких горячий дым. Бросил короткий окурок, постоял минуту и побрел дальше. Звук приближающегося грузовика Кот услышал издали, но не замедлил шага. В этом месте дорога, прорубленная через лес, сужалась и поворачивала направо. Мотор гудел на низких оборотах где-то совсем близко. Через минуту Костян увидел, как из-за поворота появился передок КамАЗа. Машина, груженная круглым лесом, шла медленно, тащила за собой тяжелый прицеп. Костян стал гадать, откуда и куда едет грузовик. Из леспромхоза? Так тот прекратил свою деятельность года три назад, когда в окрестностях не осталось деловой древесины, пригодной для масштабной промышленной заготовки. Кот решил, что лес рубит какая-то самодеятельная артель для собственных нужд или на продажу.

Расстояние между ним и грузовиком сокращалось. Чертыхнувшись про себя, Кот сошел на обочину.

Старый, прожженный на спине бушлат мешал движениям, а ноги в неудобных сапогах елозили по крошеву из снега и льда. Водителем почему-то оказался старый кореш Кота по зоне Евдоким Вяткин по кличке Вятка, одетый в новый черный ватник. Вятка поднял руку, приветствуя одинокого путника. Кот сунул руки в карманы, мрачно кивнул в ответ, мысленно посылая Вяткина куда дальше. Едет мимо и даже не остановится…

Грузовик миновал зэка, передние колеса прицепа поравнялись с Котом. Костян сделал еще пару шагов вперед и вдруг почувствовал, как заснеженная земля неожиданно сделалась мягкой, стала уходить из-под ног. Подметки заскользили по обочине, поехали вниз, в глубокую дорожную колею, прямо под задние колеса прицепа.

Кот не успел вытащить руки из карманов бушлата, плюхнулся на задницу, но продолжал скользить вниз, в дорожную колею. Еще не почувствовав боли, услышал сухой хруст костей. Задние колеса прицепа переехали ноги чуть ниже колен. Водитель, увидев в зеркале заднего вида, что произошло, резко утопил в полу педаль тормоза. Шедший на малой скорости грузовик, словно старый железный зверь, заскрипел всеми своими ржавыми суставами, задергался и остановился. Круглые баланы в прицепе тряхнуло, верхнее бревно сорвалось, стремительно полетело вниз, вперед комелем. Бревно летело точно на грудь Кота.

Инстинктивно он выставил вперед руки, которые в последнюю перед страшным ударом секунду все-таки вытащил из карманов. Так глупо, так бездарно умереть… Костян истошно заорал. Но вместо крика из горла вырвалось шипение. Костян взмахнул руками. Это был последний приступ отчаяния и боли. Костян заорал по-настоящему, в голос. Сырой хвойный лес без остатка поглотил человеческий крик. Через секунду десятипудовое бревно вдавило грудь человека в мерзлую землю.

Прошла секунда, другая, третья…

Странно, но Костян был еще жив. Он увидел ослепительно яркое весеннее небо. Увидел физиономию Вяткина, склонившегося над ним. Кажется, водила каким-то невероятным усилием сумел сдвинуть бревно с груди Кота и теперь тормошил его за плечи. Вятка плакал, понимая, что невольно совершил непоправимое, отнял у человека, своего старого кореша, жизнь.

— Эй, паря, что же ты… Что же, Костян… Только не помирай, — шептал Вяткин, давясь слезами. — Слышь, друг… Я за фельдшером враз сгоняю… Лепилу привезу. Он тебя, господи…

Кот помотал головой, стряхивая с себя клочья кошмара, и открыл глаза. Еще не до конца проснувшись, он сел на кровати, спустил вниз ноги. Кот не верил в вещие сны, дурные приметы и прочую белиберду. Но на душе почему-то сделалось гадостно и тревожно. Он набрал номер Ошпаренного.

— Ты готов? — спросил Кот.

— Уже час звонка жду. Ты дрых, что ли?

Костян не ответил.

— Сейчас заверну в гараж за тачкой, — сказал он. — Подберу тебя напротив метро ВДНХ. Минут через сорок.

— Постой, слышь… Я возьму с собой эту самую штуку? Ну, ты знаешь, что именно. Это не для телефона. На всякий случай. Карман не тянет.

— Ничего не бери. Дело верное и простое.

За окном смеркалось, принялся накрапывать дождь. Смачно зевнув, Кот посмотрел на будильник и стал собираться на выход, запоздало подумав, что за весь день даже пожрать не успел. Ладно, пару бутербродов он перехватит на ходу.

 

Глава пятая

Костян вошел в двести первый бокс гаражного кооператива «Восток», включил свет и запер дверь на засов. Осмотрев «мерседес», он остался доволен: на кузове ни царапинки, салон в идеальном порядке. Костян вытащил из-под верстака матерчатый тряпичный мешочек с пистолетом. Вставил в рукоятку снаряженную обойму. Номера мерина поменяли еще ночью, по дороге в Москву, поэтому Коту не пришлось задерживаться в боксе лишнюю минуту. Он выгнал машину из стойла, запер ворота.

Через пару минут мерс уже накручивал на колеса километры скользкой трассы. На улицах зажглись первые фонари, их золотые отблески плавали в мокром асфальте. Над проспектом Мира нависала огромная подкова гостиницы «Космос». Костян остановил машину, издали заметив одинокую фигуру Ошпаренного. Димон топтался на проезжей части, выглядывая в потоке машин белый мерс.

Упав на переднее сиденье, Ошпаренный сбросил с головы капюшон куртки, протер мокрое лицо носовым платком.

— Блин, ну и дождина разошелся, — сказал он. — А где остальные? Рама, Килла?

— Глотов слезно просил, чтобы на стрелку я приехал без провожатых. — Костян занял средний ряд и прибавил газу. — Но я решил взять тебя одного.

— Я знаю о Глотове всего ничего. Карточный игрок, которому вечно не везет. Когда нет денег, просаживает мелочь в игральных автоматах. Бабник. Имеет всех дешевых шлюх без разбора. Я наблюдал за ним, когда сидели в том кабаке. Он сдержаться не может, если видит юбку чуть выше колен. Рука сама к ширинке тянется. Расстегивает молнию и вытаскивает член с бородавкой. А у него семья, дети, внуки по лавкам…

— Надо так понимать, ты, праведник, девок не имеешь, — усмехнулся Кот. — И карты отродясь в руки не брал. А когда видел их в кино, уходил из зала.

— Не подкалывай. Не в этом дело. Ты же понимаешь, о чем я. Карты, девки… Не нравится мне этот чмошник. И точка. Ничего с собой сделать не могу. Темная личность, от него смердит неприятностями. Я это дерьмо за километр бы обходил. Где, на какой помойке ты нашел этого придурка?

— Глотова рекомендовал человек, которому я доверяю. У нас тут что, викторина с вопросами на засыпку?

— В следующий раз я не стану на него работать, — нахмурился Димон.

— В следующий раз мы так и поступки. Только ты для начала найдешь хорошего заказчика.

— Заказчиков много на «Жигули», и со сбытом проблем нет. Правда, какой с них навар… Увести жигуль — все равно, что нищего ограбить, — сказал Ошпаренный. — Никакого удовольствия, никакой эстетики. Это ниже нашего достоинства и квалификации. Пусть «Жигулями» занимается урла.

— Пусть занимается, — разрешил Кот.

Он давно заметил, что Ошпаренный слишком много болтает, когда здорово волнуется или боится чего-то. Чего он боится? Почему волнуется? Значит, не только душу Кота рвут недобрые предчувствия. И Димон чует: что-то неладно, что-то не склеится в этот промозглый туманный вечер, пойдет наперекосяк. И деньги, обещанные за мерина, может статься, уплывут, как дым с белых яблонь. Рассказать Димону о дурном сне? О том, как на лесной дороге Кот попал под прицеп грузовика, задними скатами ему раздробило ноги. А потом, полуживого, придавило баланом. Пожалуй, Димон не станет смеяться. Не тот случай. Но болтать о таких вещах перед делом язык не повернется.

Ошпаренный ерзал на мягком сиденье, морщил лоб, смолил сигарету и вздыхал глубоко, как ныряльщик перед погружением в воду.

— А почему он забил стрелу в этой жопе? — спросил Димон. — Вечер, чертов туман. Пригород Балашихи. Какой-то подземный гараж в недостроенном доме. Это стремно, подозрительно.

— Зато под крышей не капает.

Перестроившись в левый ряд, Кот утопил в полу педаль газа. Дождь хлестал по лобовому стеклу, но дворники справлялись. На выезде из Москвы окрестности окутал такой плотный туман, что фонари впереди идущей машины на расстоянии тридцати метров становились почти незаметными. Встречные тачки появлялись перед мерсом, пред самым его бампером, как привидения. И тут же исчезали. Проскочив пригород Балашихи, долго петляли по каким-то темным, узким улочкам. Пару раз останавливались, спрашивали дорогу у одиноких прохожих. Туман густел, холодало, а дождь не утихал.

— Больше спрашивать нет смысла. Я уже сообразил, куда пилить.

Костян свернул в узкий переулок, застроенный вросшими в землю домишками. Ни одного фонаря. В тумане тускло мерцали освещенные окна. Кот заложил еще один вираж, вывернул руль, чудом не сбив дворнягу, бросившуюся под колеса. Собака, тявкая, побежала за машиной, но быстро отстала. Кот сделал еще один поворот.

Дальше вместо асфальта тянулось месиво из грязи, перепаханное тяжелыми грузовиками. Кот остановился перед забором, сколоченным из почерневшего горбыля. Ворота настежь, возле бытовки с освещенными окнами стоял, пошатываясь на ветру, старик сторож в ватнике и треухе. На куске листового железа, кое-как прикрепленном на заборе, можно было разобрать надпись, выведенную маслом: «Жилой комплекс возводит СМУ треста…» Дальше не читалось, буквы заляпали то ли дерьмом, то ли грязью. Проржавевший железный лист дрожал на ветру — того и гляди отлетит от забора и грохнется на капот мерса.

— Кажется, здесь, — Кот опустил боковое стекло, мигнул фарами.

Старик с неожиданной резвостью сорвал с головы треух и замахал им, приветствуя гостей. Сторож оказался навеселе, ему нечем было развлечься. Костян подумал, что строители работают тут в одну смену, они довели здание жилого дома до шестого этажа, готов подземный гараж. Смена закончилась пару часов назад. Значит, во всей округе кроме этого полупьяного старика больше никого.

— Заезжайте, — крикнул сторож сильным, поставленным еще в самодеятельности голосом. — Ваш друг того… Уже приехал. С вас на опохмелку причитается.

Костян постукивал пальцами по баранке — он принял для себя решение. Если чему-то суждено случиться, пусть это случится с ним. Он повернулся к Ошпаренному и сказал:

— Вылезай, ты со мной не пойдешь.

— Тебя что, переклинило? — Димон выпучил глаза. — С какого хрена?

— Подробности письмом, — Кот сурово свел брови. — Дойдешь до конца улицы, поймаешь тачку. И чеши в Москву.

— Но почему…

— Я сказал — все. Хватит свистеть. Позже поговорим.

Димон выругался, и выбрался из машины. Ботинки утонули в жидкой грязи, он с силой хлопнул дверцей. Кот медленно тронул машину с места. В зеркальце заднего вида маячила фигура Ошпаренного. Он осторожно, чтобы не оступиться, брел вверх по улице, что-то бормоча себе под нос. Надо думать, не лирические стихи. Проезжая мимо бытовки, Костян притормозил, сунул в холодную руку старика мелочь.

— Благодарствую, — промямлил сторож.

Он уже не единожды опохмелился за долгий день и вечер и теперь пребывал в самом добром расположении духа. Тянуло на разговор, но из собеседников осталась только приблудная собачонка.

— Вот там, где фонарь горит, в аккурат съезд вниз, — показал пальцем дед. — Ну, в этот подземный гараж. Там на ночь свет не выключают. Места там много, но сразу найдете, что ищете. Только осторожнее, когда повернете…

Костян не дослушал, дернул с места, объехав грейдер и плиты перекрытия, сложенные штабелем, увидел впереди огоньки. Машина, миновав высокий пандус, покатилась вниз, в подземный гараж, на который пока не навесили створки ворот. Дед не соврал, гараж был освещен изнутри шипящими, как змеи, люминесцентными лампами, укрепленными под высоким сводчатым потолком. Вокруг полно строительного мусора, кучи битого кирпича, горы щебенки и песка. Потрепанный фордик Глотова стоял за несущей колонной. Костян подумал, что Ивану Павловичу, поскольку он занялся автомобильными делами, из соображений престижа пора сменить проржавевшую таратайку с помятыми боками на что-то более породистое.

Кот вытащил из-под сиденья пистолет, бросил тряпку на коврик, опустил ствол в левый карман кожаной куртки, поближе к сердцу. Вылез из машины, посмотрел на часы, отметив, что прибыл немного раньше срока. Глотов топтался возле колонны, насвистывая себе под нос невразумительную мелодию. Выглядел он паршиво. Физиономия помятая, будто на ней кто-то долго сидел, а потом сплясал чечетку. Морщины на лбу резко обозначились, под глазами залегли тени, а седые с голубым отливом волосы казались грязно-пегими.

— Ты один?

— Как видишь, — кивнул Кот.

Как всегда, Глотов бодрился, хотел казаться веселым и даже находчивым.

— Уже придумал, куда потратить деньги? — спросил он, протягивая руку. — Или еще только примериваешься?

— Разумеется, придумал. Осуществлю все свои несбыточные мечты, — отшутился Кот. — Для начала выкуплю из ломбарда любимые ботинки.

— Какая проза, тьфу, — Глотов не понял юмора, осуждающе покачал головой. — Убожество. Никакого полета фантазии. У тебя как со временем?

— Никак. Давно мечтаю хоть один вечер провести с невестой.

— А у меня с женой напряженка, хоть домой не приходи, — пожаловался Глотов. — Поэтому сегодня я отдохну от семейной идиллии. Сейчас получим бабки и, если хочешь, завернем в одно местечко. Тебе там понравится.

— Ты уж сам заверни в свое местечко, — покачал головой Кот. — Без меня.

— Как хочешь. Только потом не жалей и не завидуй. Есть такие девочки, что лярвы из «Плейбоя» в сравнении с ними это так… Отрыжка загнивающего капитализма. Кроме того, наши берут по-божески. Потому что совсем юные и деньгами еще не избалованы. Начинающие. Они так трогательны в своей неопытности.

Глотов расстегнул плащ, мечтательно закатил глаза к потолку, украшенному пятнами плесени и потеками ржавчины. Он поводил ладонью между ног.

— Да, сегодня я выпущу побегать своего хорька. В смысле, трахну клевую телку. А лучше сразу двух. Не дам заснуть им до утра.

Он натужно, с видимым усилием засмеялся. Видно, червяк беспокойства точил душу, оставляя на ее дне черную труху. Костян посмотрел на часы.

— Твой хрен уже опаздывает.

— Слышь, — Глотов поднял кверху палец.

Приближался шум автомобильного двигателя.

Ошпаренный шагал по темной грязной улице, проклиная все на свете. Кота с его закидонами, этот поганый городишко, этот вечер, дождь. Весь неудачный день. Утром Димон приехал на Старый Арбат, где договорился встретиться с неким Валерой по кличке Сифилитик, мужиком лет пятидесяти, который среди московских коллекционеров старинных виниловых пластинок считался едва ли не культовой фигурой. Он никогда не стриг засаленные патлы, одевался, как бомж, и питался отбросами, потому что каждую копейку тратил только на свое увлечение.

Поговаривали, что у Сифилитика одна из комнат квартиры, адреса которой никто не знал, битком, с полу до потолка, забита музыкальными раритетами. И все пластинки почти в безукоризненном состоянии. У него есть полное собрание «Битлз» той поры, когда вся четверка была еще жива и здорова. Есть весь винил «Роллингов», едва ли не полное собрание Элвиса. Димон мечтал купить или выменять у Сифилитика пару раритетов, но этот гад обманул, не явился на встречу. Мобильник коллекционера не отвечал. Ошпаренный полтора часа проторчал в забегаловке, набитой приезжими лохами, накачался пивом и ушел ни с чем.

А вечер оказался еще хуже. Костян выбросил его из машины на незнакомой окраине, где грязи по уши, нет ни пешеходов, ни машин. Ошпаренный медленно шагал вверх по улице, цедя сквозь зубы ругательства, когда в лицо ему ударил свет автомобильных фар. Выплюнув окурок, он натянул капюшон на лоб, остановился возле старого тополя.

Не сбавляя хода, черный джип промчался мимо. Димон видел, как тачка остановилась у ворот стройки. Из бытовки появился сторож, встал на пороге, снял шапку. С заднего сиденья вылез человек. Видимо, старик что-то сказал приезжему. Но человек не хотел базарить. Он резко выкинул вперед руку. За кисеей дождя Ошпаренный не мог толком разглядеть, что происходит у бытовки. Старик пропал из поля зрения. Человек сел в джип, машина, мигнув стоп-сигналами, поехала дальше, на территорию стройки.

В раздумье Димон вытащил сигарету, хотел прикурить, но ветер, налетавший порывами, гасил огонек зажигалки. Швырнув так и не зажженную сигарету в грязь Димон, побежал обратно вниз по улице. Высоко задирая ноги, он несся вперед, не разбирая пути. Миновав ворота, свернул к бытовке.

Дверь распахнута настежь, на коротком шнуре свешивается подслеповатая лампочка. В узком проходе между двумя крошечными комнатенками он увидел сторожа. Старик лежал на спине, разметав руки по сторонам. Лицо сморщилось, как подгнившее яблоко. Штаны задрались кверху, обнажив молочно-белые безволосые ноги. Димон перекрестился и шагнул вперед, споткнувшись о скомканную шапку, похожую на дохлую крысу. Рядом валялась вставная челюсть, выскочившая изо рта. Димон наклонился над телом.

Кажется, дед жив. Точно, жив. Из широко раскрытого рта сторож выдувал крупные кровавые пузыри. Беспородная собачонка, поджав хвост, стояла над хозяином. Лизнув старика в лоб и небритый подбородок, она посмотрела на Димона снизу вверх, будто ждала его помощи и защиты. Старик застонал, повел головой из стороны в сторону. Собака заскулила.

— Суки драные, — прошептал старик. — Креста на вас нет. За что? За что мне это? Дайте же опохмелиться инвалиду производства. А-а-а… Хоть пива…

Он снова застонал и вырубился. Видимо, человек, выскочивший из джипа, от души приложил сторожа кулаком или чем потяжелее. Когда дед очнется, а это случится нескоро, наверняка не вспомнит даже своего имени. Димон выскочил из бытовки и помчался в сторону недостроенного дома.

 

Глава шестая

С переднего сиденья джипа вылез мужчина лет тридцати пяти в коротком плаще цвета хаки, джинсах и ковбойский сапогах с кожаной бахромой и ушками. Ольшанский носил галстук, голубую рубашку в цвет глаз, вьющиеся каштановые волосы смазывал какой-то дрянью, но не машинным маслом и не вазелином. Волосы блестели и пахли морем. Он за руку поздоровался с Глотовым, крепко сжав ладонь, тряхнул руку Кота. Представился коротко: Виктор.

Следующие пять минут он сосредоточенно изучал «мерседес». Залез под капот, облазил салон, кажется, хотел убедиться, что на чехлах нет кровавых пятен. Заняв водительское место, осмотрел приборную доску, ласково погладил ладонью безупречно отполированную деревянную панель, потыкал пальцами в кнопки бортового компьютера. Окончательно убедившись, что пригнали ему не рыдван с европейской свалки, а новенький мерс с шестисотым движком, вылез из машины и сунул нос в багажник. Он не задавал вопросов, видимо, берег их напоследок. Пока Ольшанский инспектировал машину, его люди выгрузились из джипа.

Трое парней, включая водителя, похожего на попугая, обутого в ботинки на высокой платформе, мерили шагами пространство подземного гаража. Они молчали и переглядывались. Костян, скрестив руки на груди, молча наблюдал за происходящим.

— Хорошо, — бросил Ольшанский.

Захлопнув крышку багажника, он приблизился к Коту. Остановился в двух шагах от него, засунул руки в карманы плаща. Глотов, прикурив сигарету, так внимательно смотрел себе под ноги, будто увидел на грязном бетоне китайские письмена.

— Ты хочешь получить расчет? — спросил Ольшанский. — Прямо сейчас?

— Мы так договаривались, — кивнул Кот.

— Хорошо, — повторил Ольшанский. — Сделаем, как скажешь. Только… Небольшая заминка. Сущий пустяк. Видишь вот этого человека? Точнее, этот кусок навоза, который вывалился из задницы больной коровы?

Он указал пальцем на Глотова. Тот еще ниже опустил голову. Ссутулился и, бросив окурок, раздавил его каблуком.

— Он работал на меня. Ну, какое-то время, пока ему за воровство не прищемили хрен. Короче, он имел доступ к наличке. И обворовывал меня. Потихоньку, не торопясь. Он не откладывал деньги на черный день, на старость. Просирал бабки на ипподроме и в катранах.

— Я хотел все вернуть, — Глотов попятился назад. — Я бы так и сделал. Мне нужно было время.

— Заткнись, тварь, — поморщился Ольшанский. — Держи пасть на замке. А когда кражу обнаружили, оказалось, что с Глотова нечего взять. Костюм, пара ботинок и еще та ржавая помойка под названием «форд». Вот и все его имущество. У него даже квартиры нет. Снимает какой-то угол на выселках. Потому что квартиру он тоже просадил. Неизвестно где и неизвестно как.

— Это не мои дела, — ответил Костян.

Пальцами правой руки он расстегнул верхнюю пуговицу куртки. Одно движение, и рукоятка пистолета окажется в его ладони.

— Я пришел за деньгами.

— Мы это решим, — пообещал Ольшанский. — Но сначала дослушай. Глотов ползал на коленях, умолял дать ему шанс. Он найдет человека, который приведет новый мерс. Тем самым наш Иван Павлович снимет с себя часть долговых обязательств. А потом еще что-нибудь придумает. Теперь понимаешь? Глотов подставляет тебя, а сам списывает свой должок. Ты совсем не разбираешься в людях, если связался с этой поганкой.

Глотов достал из кармана мятый носовой платок. В гараже было холодно, но на лбу у него выступила испарина, мутная капля пота повисла на кончике носа. Он стоял, ссутулив плечи, вытирал лицо платком и ждал, когда Ольшанский вынесет приговор. Возможно, оправдает подчистую. Приступы великодушия с хозяином случались и прежде. В добрую минуту он мог простить почти все. Хамство, грязные интриги, даже растрату денег. Возможен другой вариант… Но об этом не хотелось думать…

Два парня из охраны Ольшанского подошли к Коту, встали справа и слева. В затылок ткнулся ствол пистолета. Это водила джипа зашел с тыла.

— Подними ручонки, паш-шкуда, — скомандовал из-за спины водитель.

Этот попугай, носивший ботинки на платформе, к тому же оказался шепелявым. Зубов у него, что ли, не хватает? Или это с рождения? Или испугали в детстве?

— Только не дури. Курок на боевом взводе. Предохранитель ш-шнят. Мне ош-штается согнуть палец. И пуля ош-штынет в твоей башке.

— Ош-штынет… — передразнил Кот и молча поднял руки.

Охранники Ольшанского расстегнули ему куртку, выудили из внутреннего кармана пистолет Макарова. Потом ощупали всего, вывернули карманы, проверяя, нет ли кастета или бритвы. Когда унизительная процедура обыска закончилась, разрешили опустить руки.

— Макарон? — Ольшанский взвесил на ладони пистолет Макарова, передернул затвор, досылая патрон в патронник. — М-да… Ты пользуешься такой хренотой? И еще считаешь себя крутым гангстером?

— Стреляю по банкам.

— А мне и в людей доводилось, — печально улыбнулся Ольшанский.

Он приподнял ствол, повернулся в полоборота к Глотову. Иван Павлович, бешено озираясь по сторонам, отступил на шаг. Он искал спасения, но видел только кучи строительного мусора, три автомобиля и пистолет в руке Ольшанского. Грохнул выстрел, эхом прокатился под сводчатым потолком. Глотов рухнул на колени, уперся ладонями в пол. Пуля, не задев кость, навылет прошила икроножную мышцу, вырвала клок мяса. Левую ногу жгло так, будто в нее всадили острый металлический прут. Штанина, быстро пропитавшись кровью, сделалась тяжелой и горячей. Глотов, стоя на четвереньках, тихо, по-собачьи выл.

— Заткнись, дерьмо, — кто-то подскочил к Глотову и ударил носком ботинка в лицо.

— Честно говоря, идея Глотова с «мерседесом» мне понравилась, — как ни в чем не бывало продолжал Ольшанский. — Это остроумно. И мерс мне, как солидному человеку, действительно нужен. Поэтому, так и быть, я его забираю. Ты не возражаешь?

Костян молчал, потому что крыть было нечем. Разумеется, он не возражает. Его развели и кинули, как последнего лоха.

— Разумеется, — он заглянул в глаза Ольшанского. Глаза поменяли цвет, из голубых сделались темно-серыми, как свинец. — Глотов говорил, что ты в Москве недавно. Так вот, ты плохо начинаешь на новом месте.

— Ты угрожаешь? — неожиданно заорал Ольшанский. — Ты, сраный урка, угрожаешь мне?

— Нет, я объясняю. Если ты заберешь тачку и оставишь меня здесь живого, жди неприятностей. Если ты грохнешь меня, значит, жди большой беды. По-другому не будет. Поэтому сделаем так: ты отдашь бабки, и мы разойдемся. По-хорошему.

— У меня их нет. Забыл снять с банковского счета. Память подвела.

Ольшанский через силу улыбнулся, поглядел по сторонам, хотел, чтобы эту улыбочку видели его парни. Он отвел локоть назад, резко, со всей положенной от природы силой, выбросил руку вперед, ударив Кота стволом пистолета в печень. Костян отступил на шаг, но устоял на ногах. Ольшанский ударил стволом под сердце. Боль, как молния, прошила тело сверху вниз, до самых пяток. На мгновение мир погрузился в темноту. В этой темноте заплясали оранжевые козявки.

— Ты просто ворюга, поганая дешевка, — брызгая слюной, прокричал Ольшанский. — Ты ни на что не способен. Все, что ты умеешь, — увести чужую тачку. И сбросить ее за копейки. Если повезет. Но сегодня не твой день. У меня есть принципы. Например, такой. Если вещь можно взять бесплатно, я и не плачу ни гроша. А зачем?

Костян терпел. Хотелось схватиться за грудь и живот, согнуться пополам, но он пересилил себя, лишь до крови прикусил нижнюю губу. Показывать свою слабость этим говнюкам — слишком много чести. Он вспомнил тот самый сон, что видел сегодня днем. Вот и говори после этого, что вещие сны туфта на машинном масле. Что-то тяжелое, кажется, кулак с зажатой в нем свинчаткой, влепился ему в ухо.

Костян вскрикнул.

Новый удар кулаком в нижнюю челюсть уложил его на пол, на подстилку из гравия и кирпичных осколков. Чей-то башмак придавил ему горло. Извернувшись, Костян скинул башмак, перекатился на бок. Но тут же на него снова обрушились пинки и удары по голове.

— Вставай, скотина, — крикнул Ольшанский. — Ну же… Встань. Я хочу посмотреть, какой ты жалкий поц.

Ошпаренный лежал на куче гравия в дальнем углу подземного гаража. Справа строители оставили вентиляционные короба, отбрасывающие густую тень. Димон наблюдал за тем, что происходит в двух десятках метров от него, не рискуя быть замеченным. Он проник в гараж не через ворота, обошел недостроенный дом сзади, наткнулся на вход в подвал. Спустившись вниз по осклизлым ступенькам, долго блуждал в темных коридорах.

Наконец в одном из технических проходов он увидел тусклый свет. Через пару минут Димон оказался в гараже. Услышав голоса и сухой хлопок выстрела, повалился на гору щебня, закрытую вентиляционными коробами. Пополз вверх на брюхе. Теперь он мог видеть все, что происходило внизу.

Ольшанский и его люди топтались возле Кота. Между стареньким «фордом» и несущей колонной на карачках стоял Глотов. Он хватался за простреленную ногу, вытирал окровавленные ладони о плащ, тихо подвывая, размазывал по лицу слезы. От этого воя по спине пробегал холодок, начинался какой-то странный зуд между лопатками.

В первую же минуту Димон понял, что дело дрянь. Сбылись худшие опасения. Кажется, Коту крепко достанется, и хорошо, если все кончится малой кровью. Хорошо бы так… Глотова уже ранили и, похоже, на этом не успокоятся. Мерса не видать как своих ушей. Ну, и хрен с ним. Это всего лишь железо. Но как вытащить из этой каши Кота?

Ошпаренный лихорадочно соображал, искал выход. Но выхода не было. Костян сам запретил ему брать с собой пушку. А Димон, дурак, развесил уши, не захватил ствол. Мысли путались.

Итак, в кармане куртки мобильник. Можно осторожно выбраться отсюда тем же маршрутом. И позвонить. Но куда? Кому? В ментовку? Не самая блестящая идея. Звать на помощь Леху Киллу и Петю Раму уже не имеет смысла. В лучшем случае они окажутся здесь через час с лишком. Если вообще найдут эту улицу и этот клятый гараж. К тому времени все будет кончено.

Так что же предпринять? Схватить арматурный прут и попереть с ним на стволы? Чушь. Лежать и смотреть, как пропадает Костян? Лежать и смотреть… Хуже этого ничего не придумаешь, но и лучше ничего не придумаешь. От сознания собственной беспомощности кружилась голова, к горлу подступала тошнота. Выходит, он вернулся только затем, чтобы увидеть своими глазами все, что тут произойдет? Увидеть и ничего не сделать.

Димон зажал ладонями уши. Он больше не мог слушать надрывные стоны Глотова.

Надо встать… Кот пытался оттолкнуться руками от пола, подняться, но только исцарапал ладони. Кто-то пнул его в грудь носком ботинка, кто-то ударил кулаком по лицу. Мир плыл перед глазами, изо рта на грудь бежал тонкий кровавый ручеек, а руки сделались непослушными и тяжелыми, будто к ним привязали пудовые гири. Наконец, попытка удалась, Кот сел на бетонный пол. Ольшанский засмеялся, кто-то плюнул сверху… Молодчик из людей Ольшанского, выскочив из-за спины хозяина, снова ударил Кота в грудь твердым, как гранит, рантом ботинка. И тут же влепил тяжелым кулаком в ухо.

Костян спиной повалился на битый кирпич, сквозь туман, плывущий перед глазами, старался разглядеть рожу того ретивого гада. Кожаный прикид, узкий лоб, глубоко спрятанные глаза дегенерата, темная родинка между губой и основанием носа. Сутулит спину, на безымянном пальце массивная золотая печатка. Если какой-то человек действительно произошел от обезьяны, то это как раз он. Кот, оттолкнувшись локтями, сел. Он старался решить для себя, велики ли его шансы выжить. Как ни прикидывай, выходило, что шансов мало. Или почти нет.

— Жри, — заорал Ольшанский, пытаясь запихнуть в рот Кота мятую долларовую купюру. — Ну, сука, жри… Ты ведь этого хотел. Этого хотел, я спрашиваю? Отвечай!

Парни, обступившие Кота со всех сторон, переглядывались и ржали в голос. Не сдерживая веселого настроения, пинали его по бедрам и коленям. Сзади водила несколько раз вмазал ногой по почкам. Кто-то сжал голову Кота, чьи-то руки разжали челюсть. В рот запихали долларовую бумажку, скатанную в шарик. Затем еще одну…

— Ты же этого хотел, чувак, — надрывался Ольшанский. — Ты пришел за деньгами. Получи расчет. Жри свои бабки. Парни, только без насилия. Я не люблю насилия. Просто помогите человеку, он не может проглотить лаве. Тебе нужна запивка? Жалко, воды нет. Но, если хочешь, я поссу тебе в рот.

На нижнюю челюсть, на подбородок продолжали давить с такой силой, что Костян не мог закрыть рот, уже полный мятых долларовых банкнот. Он кашлял, старался языком вытолкнуть деньги наружу, вытащить их руками. Но кто-то сзади выкрутил предплечья, надавил коленом на шею. Кто-то, мертвой хваткой вцепившись в волосы, задрал голову Кота, и все совал в открытый рот новые бумажки. Все совал.

— Жри, жри…

Костян вырывался, мотал головой, старался боднуть ближнего к себе противника лбом в промежность. Но получалось вяло. Кот лишь мотал головой взад-вперед и мычал, как корова, которую ведут на бойню. Кровь, заполнившая рот и пазухи носа, мешала дышать, глаза вылезали из орбит, а лицо приобретало мертвенный синеватый цвет. Кажется, это унизительная экзекуция никогда не кончится.

— Жри, — орал Ольшанский. — Жри, сука… Подавись.

Слушать вопли впавшего в истерику Ольшанского не было никаких сил. Костян плохо соображал, что происходят, чего хотят Ольшанский и его прихлебатели. Грохнуть Кота? Они могли пустить пулю ему в лоб еще пять, десять минут назад. Поучаствовать в этом представлении с долларовыми банкнотами?

— Хватит, — вдруг крикнул Ольшанский. — Вам бы только хорошего человека обидеть. Ну, какого хрена вы ржете? Чего тут смешного? Оставьте его.

Он шагнул вперед, провел ладонью по волосам Кота. Смех, гул голосов стихли. Парни отступили от своей жертвы.

— Досталось человеку ни за хрен собачий, — Ольшанский покачал головой. — Хотели посмеяться, но шутка получилась неудачная. Извини, мужик, что так вышло. Забудем?

Кот стоял на коленях, выплевывая изо рта слюнявые бумажки.

— Времена сейчас тяжелые, — продолжил Ольшанский. — А юмора не хватает. Видишь мою бригаду, какие из них юмористы?

Ольшанский обвел взглядом своих приятелей, криво усмехнулся. Переложил оружие в правую руку и, широко размахнувшись, со всей силы саданул им по затылку Кота. Кто-то засмеялся, кто-то скорчил плаксивую рожу. Костян упал на грудь, провалившись в бездонный колодец темноты.

Иван Глотов перестал выть и стонать. Он стоял на коленях, забыв обо всех унижениях, о своей боли, о простреленной ноге. Из рассеченной брови капала кровь, заливая левый глаз. Но он не обращал внимания на такие пустяки. Он думал о главном. А главное сейчас — спастись, выжить. Из внутреннего кармана пиджака он вытащил цветную фотографию светловолосого мальчика лет шести в матросском костюмчике. На обратной стороне карточки крупными неровными буквами было выведено: «Любимому дедушке от Пети».

— Я боюсь боли, — путаясь в словах, повторял Глотов. — Я боюсь боли… Это мой внук. Пожалуйста. Я уеду отсюда навсегда. Я еще пригожусь. У меня есть немного денег. Пожалуйста, я ранен…

— Не ври, не так уж тебе больно.

Ольшанский стоял над Глотовым, вглядываясь в его синюшное лицо, вылезшие из орбит глаза, в фотографию внука. Перекладывая пистолет из руки в руку, он, казалось, раздумывал, как поступить.

— Прошу… — всхлипывал Глотов. — Не за себя. Ради внука. Он хороший мальчик. Если меня не станет, кто позаботится о Пете? У него нет отца. Мать шляется по кабакам. Ей плевать на ребенка. Господи, Виктор Иванович, я вам ноги мыть буду…

Ольшанский, словно подводя итог своим раздумьям, плюнул на пол. Опустил пистолет в карман плаща.

— Ладно, не унижайся, — он брезгливо поморщился. — Только ради него, ради этого пацана… Паскудный у него дед. Зато живой.

— Спасибо, Виктор Иванович, — Глотов заплакал. — Я вас… Я за вас в огонь и в воду…

— Живи, — процедил сквозь зубы Ольшанский. — Но, как говорится, помни. И не меня благодари. Не надо. Я этого не люблю. Его, внука, благодари.

Глотов сделал попытку на коленях подползти к своему хозяину, поцеловать ему руку. Но Ольшанский отступил на пару шагов, брезгливо спрятал руки за спиной.

— Все, парни, по машинам, — скомандовал он. — Гена, мобильником не пользуйся. Остановишься у бытовки, где валяется тот старик ханыга. Там протянут кабель, значит, должен быть и телефон. Позвонишь в местную ментовку. Скажешь, что зашел справить нужду в подземный гараж на улице Речников, в недостроенный дом. А там труп. Еще теплый. Видимо, бандитская разборка или что. Пусть срочно выезжают. И положишь трубку.

Натянув на правую руку перчатку, Ольшанский вытащил из кармана пистолет. Глотов стоял на коленях. Не в силах унять слезы, он всхлипывал, еще до конца не веря в свое чудесное спасение. Ольшанский приподнял ствол и от бедра трижды выстрелил в залитое кровью лицо Глотова. Протерев пистолет носовым платком, он подошел к Коту и вложил ствол в его правую руку. Затем оглянулся по сторонам, сел в джип, хлопнул водилу по плечу.

— Трогай.

Следом, подняв облако въедливой цементной пыли, из гаража выскочил «мерседес». Через несколько секунд все звуки стихли.

Ошпаренный выбрался из своего укрытия. Мельком взглянул на Глотова. Широко расставив ноги, он лежал грудью на бетонном полу. Голова повернута набок. Глаза закатились, рот казался неестественно огромным, а подбородка просто не было на месте. Пуля девятого калибра, выпущенная почти в упор, вырвала нижнюю челюсть. Фотография внука плавала в луже крови. В свете люминесцентных ламп лужа отливала насыщенным голубовато-синим цветом.

Димон подскочил к Коту, взял пистолет и сунул его во внутренний карман куртки. Похлопал Костяна по щекам. Никакой реакции. Ухватив Кота за плечи, попытался приподнять его.

— А ты тяжелый, — прошептал Ошпаренный. — Ну, бляха, если я тебя допру на себе хотя бы до забора…

— Ай, — прошептал Костян. — Башка… Меня что, поезд переехал?

Через пару минут Димон тащил Кота по узкому темному коридору к запасному выходу. На улице стало немного легче. Утопая в грязи, натыкаясь на битые плиты и кирпичи, кое-как дотюкали до вросшего в грязь трактора на гусеничном ходу. Передохнули минуту. Костян пытался собраться, переборов головокружение, стал сам перебирать ногами, даже ни разу не упал. Ошпаренный, усадив Кота на гусеницу трактора, вытащил мобильный телефон, набрал номер.

— Ты сейчас где? — прокричал он в трубку, услышав голос Лехи Киллы. — Не слышу… Громче. Тогда вот что, садись в тачку и дуй к Балашихе. Там указатель на въезде в город. Развернешься и остановишься напротив нет

— Чего случилось?

— Подберешь нас с Котом.

— Где вы? Я могу подъехать на место.

— Сам не знаю где. На какой-то долбаной стройке в Балашихе. На какой-то улице. Речников или говнюков… Тут темно, как у негра… И ехать сюда уже нельзя.

— Ты чего мелешь? Вы как, вмазали по пузырю, что ли? Дай мне Кота.

— Пошел ты! У нас менты висят на заднице, — пролаял Димон. — Вот-вот прихватят. Кот сейчас не в форме. Леха, скорее… Ноги в руки и в Балашиху. На полном газу.

Стометровку до тыльной стороны забора прошли минут за десять. Где-то вдалеке уже запели сирены милицейских машин. Через лаз в заборе выбрались на тропинку, петлявшую вдоль кочковатого пустыря. В темноте наверху гудели провода высоковольтной линии. На открытом месте туман немного рассеялся, стали видны окна трехэтажного дома, фонарь у дороги. Выбиваясь из сил, Димон шагал вперед, подставляя плечо Коту, ноги которого заплетались в косичку.

Дорога оказалась пустой. В палисаднике возле дома стоял москвичонок, которому подпорки из деревянных чурбанов и кирпичей заменяли колеса. Ошпаренный пытался усадить Кота на бордюрный камень, но Костян почему-то не хотел садиться. Теперь он уже мог без посторонней помощи стоять на ногах, но гнулся даже от порыва ветра, готовый вот-вот грохнуться на асфальт. Костян взмахивал руками при каждом шаге, хватался за голову, в который раз проверяя, цела ли затылочная кость, не хрустит ли, как сухое печенье.

— Черт, черт, — повторял Ошпаренный. — Бляха, черт…

Наверняка менты уже нашли в бытовке избитого пьяного сторожа, от которого не добились ни одного вразумительного слова. Затем спустились в подземный гараж. И теперь, обступив труп Глотова со всех сторон, вызывают на место дополнительные патрули, прокурора и бригаду криминалистов. Скоро сюда понабежит столько ментов, что спрятаться будет негде. Они прочешут мелким гребнем всю округу. Надо уходить. Но как? На своих двоих с Котом на загривке, пожалуй, и до ближайшего поворота не дотянешь.

Запоздало вспомнив про пистолет, Ошпаренный вытащил его из кармана, осмотревшись по сторонам, заметил решетку ливневой канализации. Присев на корточки, просунул пистолет между железными ячейками, разжал пальцы. Было слышно, как ствол упал в воду. Пушку унесет потоком, затянет донными отложениями. Ищи ее в этом дерьме…

Автомобильные фары выхватили из темноты фигуру Кота, стоявшего посередине дороги. В грязной кожанке, штанах, пропитавшихся цементной пылью, он напоминал бомжа, вылезшего из канавы. Ошпаренный рванулся к Коту, остановился рядом с ним, перевел дух. Слава Богу, тачка не ментовская. Какой-то чайник на серебристой «нексии» чешет домой или к бабе. Димон выступил вперед, в темноте споткнулся о кирпич, валявшийся на дороге. Расставив руки в стороны, застыл на месте, перекрывая чайнику дорогу. Скрипнули тормоза, машина остановилась. Сидевший за баранкой мордастый мужик опустил боковое стекло.

— Тебе что, парень, на этом свете скучно стало? — спросил он. — Тут, мать твою, проезжая часть, а не бульвар.

— Мужик, выручай. С другом плохо. Сердце прихватило. Подвези до выезда из города.

Димон вытащил деньги, попытался сунуть их водиле, но тот отпихнул от себя протянутую руку.

— Да ты на себя посмотри и на друга своего. — крикнул водила. — Я обоссанных алкашей в чистую машину не сажаю. Убери свои бабки. И уйдите с дороги. Оба. Ну, в две секунды.

— Мужик, ты серьезно заработаешь…

— Я сказал: уйди, — прорычал водитель. — Иначе на хрен перееду. И жалуйся потом хоть прокурору.

Понимая, что переговоры зашли в тупик, Димон отскочил назад. Подхватил с асфальта грязный кирпич, поднял его над головой. Замахнулся, целя в лобовое стекло.

— Только дай задний ход, — крикнул Димон. — Только попробуй.

Водила оказался не из трусливого десятка.

Он не мог пожертвовать лобовым стеклом новенькой машины.

— Ну, скотина, не обижайся, — мужик толкнул дверцу плечом. Он даже монтировку не прихватил, решив, что этого пьяного таракана раздавит левой лапой. — Я предупреждал, тварь. Теперь береги яйца.

Он вылез из машины и двинулся на Димона, непроизвольно отступившего назад. Водила был выше на полбашки, весил не меньше центнера, руки здоровые, как тракторные сцепы. Если попадешь ему на кулак, пожалуй, без рогов останешься. Времени на раздумья не осталась. Димон метнул кирпич в колено противнику, но попал ниже, в голень. Водила вскрикнул, согнулся, ощупывая поврежденную ногу. Ошпаренный вытащил из кармана связку ключей, сжал ее в кулаке.

Прыгнув к противнику, с разворота въехал ему в ухо. Водилу шатнуло в сторону. Он устоял на ногах, но потерял ориентацию в пространстве, а вместе с ней способность к сопротивлению. Димон снова ударил его. Мужчина опустился на асфальт, Димон, махнув прямой ногой, достал его ударом в подбородок. Финальная точка. Все кончено. Водила рухнул спиной на дорогу, открыл рот и протяжно застонал.

Наклонившись над ним, Димон ощупал карманы, нашел мобильник. Бросив трубку на дорогу, раздавил ее подметкой башмака. Чтобы, когда очнется, в ментовку не звякнул.

Через несколько секунд Димон затолкал Кота на заднее сиденье, сел за руль и рванул с места.

 

Часть вторая. Карамболь от лоха.

 

Глава первая

Леха Килла добрался до охотхозяйства, где егерем работал отец, когда позднее серенькое утро уже незаметно переродилось в такой же серый день. Иногда солнце, появляясь в просветах туч, зависало над лесом, бросая на землю негреющий свет. И снова пропадало. Моросил дождик вперемежку со снегом, влажный ветер дул с юга, принося с собой новые тучи.

В этой глухомани, на границе Тверской и Смоленской областей, было холоднее, чем в Москве. Леха выключил двигатель «субару», вытащил из багажника сумку и по извилистой тропке зашагал к дому егеря. Над старым домом, скатанным из круглого леса и крытым листовым железом, уже проржавевшим, поднимался серый дымок. Поодаль на взгорке стоял гостевой дом, где останавливались охотники. Двухэтажный, с резными наличниками, высокой мансардой, черепичной кровлей, в сравнении с охотничьей избушкой этот домина казался дворцом. Над крышей гостевого дома тоже вовсю пыхтела кирпичная труба с флюгером в виде черного кота. Егеря днем топили печь, значит, сегодня сюда должна приехать какая-то важная шишка, популять из ружья.

За Лехой увязалась серая овчарка с черной грудью. Собака помахивала хвостом, признав своего. По вымощенной плитами дорожке он дотопал до егерского дома, толкнул дверь, обо что-то споткнулся в темных сенях, прошел в комнату. Отец, одетый в старый свитер, продранный на локтях, ватные штаны и высокие ботинки армейского образца, сидел у печки.

Приоткрыв заслонку, грел у огня ладони. Видно, только вернулся из леса.

— Какими судьбами? — увидев сына, Владимир Николаевич поднялся с табуретки.

— Тебя решил проведать, — соврал Килла. — Как, думаю, ты тут пыхтишь. Надо бы заехать. И заехал. Для бешеной собаки сто верст не крюк. Даже двести.

Леха поставил на табурет спортивную сумку, вывалил из нее на стол батон сырокопченой колбасы, сосиски в целлофановом пакете и половину головки «Российского» сыра.

— Спасибо, — улыбнулся отец. — Но ты, наверное, забыл: у меня день рождения летом.

— Я все помню, — ответил Леха. — И еще одно дело наклюнулось. У тебя нет той микстуры, то есть настойки, которой я лечился в прошлом году. Ну, когда с дерева грохнулся и почки зашиб.

Леха путано наплел отцу, что на его друга Костю, возвращавшегося вечером домой, якобы напали какие-то придурки, видно, наркоманы, которым не хватало на очередную порцию дури. Вытащили бумажник, а его отделали. Теперь друг мучается с почками. А московские врачи — олухи и дармоеды. Выписали левые пилюли, и все лечение. Какой с этих врачей толк…

Владимир Николаевич кивнул, вышел в соседнюю комнату, вернулся с двухлитровой бутылью с серым осадком на дне. В бутыли плескалась коричневая жидкость, напоминающая перебродивший квас.

— По полстакана три раза в день. Она на спирту.

— Помню.

Леха бережно, как младенца, принял бутылку, завернул ее в газету и уложил в сумку. Когда перекусили московскими деликатесами, глотнули чаю, отец отошел к окну и долго разглядывал машину, на которой прикатил сын. Словно что-то вычислял про себя.

— Твоя? — снова усаживаясь за стол, спросил отец.

— Нет, — помотал головой Леха. — Костян дал к тебе съездить. Ну, тот самый мужик, которого хулиганы отделали.

— Костян дал, — как эхо повторил отец.

Его лицо без всякой причины вдруг стало печальным, а глаза тусклыми. Он сидел на табуретке, поставив локти на стол, и о чем-то думал. На его продубленном ветрами смуглом лице выступили пятна румянца.

— Тебе надо на работу устроиться, — сказал Владимир Николаевич. — На нормальную работу. Ты взрослый мужик. А болтаешься, как карась на уде. Никак не приткнешься.

Про работу отец поминал и в прошлый раз. И в позапрошлый. Он любит изрекать прописные истины: надо работать, надо учиться, надо стараться и стремиться. Только вопрос: кому нужны Лехины старания и стремления? Тошно все это слушать, но приходится. Килла редко видится с отцом, поэтому слушает эту муть, делая вид, будто мнение отца для него хоть что-то значит.

Владимир Николаевич мучается тем, что Леха без его отцовского глаза, без его помощи пропадет в Москве. Свяжется, а скорее, уже давно связался с людьми, которые сломают его молодую жизнь, как зубочистку. А отец месяцами безвылазно торчит здесь. Нет у него ни жилья в столице, ни московской прописки. После развода он просто затолкал шмотки в рюкзак и уехал к своей матери в Торжок. Проболтался там пару месяцев без работы, потом какой-то приятель помог устроиться здесь, в охотхозяйстве. Сколько лет прошло, как мать с отцом разошлись? Пять? Или семь? Бежит время. Точно уж не вспомнить.

— А что это за парни… Ну, с которыми ты… Которые тебе такую дорогую машину дают в нашу-то глушь ездить?

— Ты хочешь спросить, что они за люди? — Леха пожал плечами. — Ну, они обычные парни. То есть, они хорошие люди.

— Дай Бог, — отец вздохнул, понимая, что правды от Лехи все равно не добиться. — Ты ведь у меня единственный сын. Я не хочу, чтобы…

— Батя, не надо, — Леха прижал ладонь к сердцу. — Уши вянут.

— Нежные у тебя уши, — сказал отец. Помолчал и с показным равнодушием задал свой всегдашний главный вопрос: — А как мать?

— Ничего, не болеет, — ответил Леха, подумал секунду и приврал, решив, что отцу будет приятно это услышать: — Как раз на днях тебя вспоминала. Говорит: ты бы к отцу съездил. Мол, как он там. Беспокоится за тебя.

Отец вздохнул, сунул в рот папиросу и задымил. Сколько лет прошло. Неужели до сих пор он ее любит? Чудеса.

— Она беспокоится, — Владимир Николаевич усмехнулся и покачал головой. — А как ее мужик?

— Ничего, пока трактором не переехало, — усмехнулся Леха. — Чего с ним станется? Торгует на рынке тряпьем и сопит в две дырки. Собирается павильон арендовать в каком-то торговом комплексе. Но все денег не соберет. Большие взятки всем подряд совать надо. Такой уж город Москва, куда ни плюнь, попадешь во взяточника. А охотники когда приедут?

— Охотник, он один, уже тут, — ответил отец. — И водитель при нем. Машину за сарай отогнали, поэтому ты не увидел. Сейчас в гостевом доме сидят, в карты режутся. Отдыхают.

— Какой-нибудь начальник из местных?

— Нет, коммерсант. Большими деньгами ворочает. Зотов его фамилия. Иван Семенович. Не слышал?

— Не доводилось.

Большие деньги в понимании Владимира Николаевича — это его годовая зарплата плюс премиальные. А платят отцу на этом кордоне сущие копейки. Пожалуй, на его зарплату можно купить кусок душистого турецкого мыла, белые тапочки отечественного производства, хорошую веревку. И удавиться от полной безысходности. Но прожить, тем более прожить по-человечески, на эти копейки возможности нет. Поэтому Владимир Николаевич упорно ищет подработки. Но в лесу халявных денег не бывает. Когда егерям разрешили отстрел волков, которых в округе развелось видимо-невидимо, он тут же смекнул, что на этом по всем прикидкам хлопотном промысле можно зашибить лишнюю копейку.

Шкуры он выделывал лично. А потом с оказией отправлял сырье в Торжок, а то и в Москву, знакомым таксидермистам. Через пару недель шкуры возвращались обратно, точнее, возвращались чучела убитых волков. Денежные мужики, приезжавшие сюда пострелять кабанов или лосей, охотно покупали товар. Владимир Николаевич разработал целую тактику сбыта чучел. После охоты, когда гости выпивали в доме, вспоминая пережитые приключения, он выносил из подсобки чучело волка на деревянной подставке. Ставил на пол в углу. Горел камин, тени двигались по гостевому залу. Казалось, волк оживал. Скалил желтые клыки и зловеще пялился на охотников красными пуговицами глаз. Реалистично. Аж мороз по спине пробегал. Отец просил недорого, поэтому чучела шли нарасхват.

— Я тут долго думал, — сказал Владимир Николаевич. — Есть одна идея. У нас место освобождается. Поработаешь по хозяйственной части. Ну, пока на подхвате, дичь прикормить, ружья почистить и всякое такое. А к лету мы дадим тебе рекомендацию в заочный техникум. Чтобы учился, так сказать, без отрыва от производства. А как диплом получишь, старшим егерем станешь. И выше пойдешь, в район или даже в область. Молодежь сейчас тут позарез нужна. Одни старики остались в хозяйстве. Я уже с управляющим поговорил, он «за» двумя руками. Поможет.

— Это и есть твоя идея? — усмехнулся Килла.

— А чем плоха?

— А чем хороша? Охотхозяйство, техникум какой-то… Нет, я так сразу не могу ответить. Тут надо мозговой извилиной пошевелить.

— Пошевели, сынок. Только в другой раз за этим лекарством, чувствую, не ты приедешь. А твои дружки. Потому что и тебя хулиганы отделают. Хорошо бы не до смерти.

Вздохнув, отец вытащил из-под стола большую бутылку, на дне которой плескалась самогонная муть, налил рюмку под самый ободок. Сыну выпить не предложил. Опрокинул в рот стопарик, взял с тарелки сморщенный соленый огурец. Не в правилах Владимира Николаевича перед охотой позволять себе рюмашку. Дичь далеко чует запах спирта, может уйти. Но на этот раз, видно, душа сильно просила.

— Может, все-таки плюнешь на московскую жизнь, — сделал последний заход Владимир Николаевич. — Кто там по тебе соскучился, в твоей Москве? Кому ты там нужен? А тут воля, простор. Настоящая мужская жизнь. Руки, ноги у тебя есть и голова на месте. Все в твоих силах.

Леха неопределенно пожал плечами.

— На охоту пойдешь? — спросил отец.

— Если возьмешь, пойду, — кивнул Леха. Никуда идти не хотелось, насмотрелся он на эти дела, когда в прошлом году жил на кордоне три месяца. Но отказывать отцу тоже не хочется. — А твой Зотов возражать не станет?

— Скажу, что ты из наших. Из егерей.

Охота — это лишь красивое название, придуманное для лохов. Никакой романтики в этом занятии нет. Еще засветло Зотов, Леха и отец вышли с территории базы, лесом по узкой тропинке протопали километра три. Остановились возле стрелковой вышки. Такие стоят на зонах: поднятая на десять метров над землей деревянная кабинка с окошками для стрельбы. Заслонки окон, сколоченные из струганных досок, открывались внутрь, петли тщательно смазаны, чтобы скрипом не насторожить зверя. Внутри пара скамеек и маленький столик.

Отец вскарабкался вверх по лестнице первым, открыл люк, махнул рукой, мол, можно подниматься. Пропустив Зотова и Леху, плотно закрыл крышку, присел на край скамьи, чуть приоткрыл створку окна. Зотов устроился напротив него, тоже глянул в окно, на подкормочную площадку, куда по вечерам приходили кабаны, голодавшие зимой и весной.

Теперь предстояло дождаться первых сумерек. В светлое время зверя не жди.

При ближайшем рассмотрении Зотов оказался дядькой лет пятидесяти, худым, с впалыми щеками. Очки в золотой оправе косо сидели на хрящеватом носу. Ерзая на лавке, он изредка шепотом о чем-то спрашивал отца, кивал в ответ головой. На минуту затихал и снова начинал проявлять беспокойство, на месте не сиделось. Он кутался в овчинный тулуп, покусывал губу, снимая рукавицы, гладил ладонью цевье карабина «Тигр» с оптикой. Леха, наблюдая за Зотовым, заключил, что тот не самый опытный охотник, но и не полный дурак. Тулуп нафталином не присыпал, знает, что зверь чует этот запах за километр. Поэтому близко не подойдет. И карабин взял, а не ружье, заряженное картечью. Из ружья матерого кабана не положишь.

Время от времени Зотов вытягивал из внутреннего кармана фляжку с разведенным спиртом, прикладывался к горлышку и выразительно морщился, будто хотел блевануть. После выпивки снова тянуло на разговор.

— А ты хорошо прикормил? — шепотом спрашивал Зотов. — Корма не пожалел?

— Все, как надо, — шептал отец. — Кабану деться некуда. Земля на полях промерзла. В лесу еще снег выше колен. Подкормка единственное спасение.

— Сколько еще ждать?

— Ну, как обычно, — отвечал отец. — На вышку садимся за час до того, как кабан приходит за кормом. У этого зверя все по минутам. Скоро уже…

Сумерки медленно густели. Из окошка просматривалась поляна, заросшая мелким сорным подлеском. Со всех сторон голое место обступал хвойный лес. На дальнем краю поляны, метрах в ста от вышки, лежала подкормка. Леха смотрел на часы, хотелось курить, но в будке табачный дым пускать нельзя. Прошло уже два часа, скоро совсем темно станет, а зверя нет. Отец сидел на голой скамье, не двигаясь, кажется, и холод его не брал. Наконец, на фоне серого снега четко обозначились силуэты четырех поросят-сеголеток и подсвинка. Эти первыми пришли на место, потому что сейчас они самые голодные. Значит, и кабан где-то рядом, прячется в кустах.

Зотов поднялся на ноги, вскинул карабин, поймал в сетку прицеливания фигурку поросенка. Нет, неопытный он стрелок. Слишком напрягает руки. Ствол подрагивает, выписывая в воздухе замысловатые фигуры. И чем дольше он целится, тем сильнее дрожат руки, тем меньше шансов достать цель.

Зотов задержал дыхание, прищурил глаз. Сейчас пальнет. Леха зевнул. Он столько раз становился свидетелем убийства животных, что это зрелище надоело до тошноты. Килла считал, что при современном развитии ружейного дела охота превращается в некое подобие бойни, в занятие, недостойное нормального человека, и у жертвы нет пути к спасению. Вот если бы шансы охотника и дичи уравнять…

Отец сделал Зотову знак руками, мол, погоди, не стреляй. Охотник выпустил облачко пара, переведя дух, опустил ствол. Свободной рукой поправил очки. Минут через десять появился крупный секач с длинными клыками.

Теперь Зотов не зевал. Его лицо разрумянилось, то ли от азарта, то ли от спирта. Он снова вскинул ствол, тщательно прицелился. Поросята и подсвинок, что-то почуяв, с визгом разбежались по сторонам. Кабан замер на месте, словно и он услышал посторонний шум.

Зотов нажал на спусковой крючок, ударил выстрел. За ним другой. Кабан рванулся к лесу, погнал вперед, к дальним зарослям кустарника. У Зотова оставалось пять секунд, не больше, чтобы поймать зверя в прицел и не промахнуться. Леха подумал: вот если бы этот хмырь Зотов взглянул на мир глазами раненого кабана…

Один за другим грохнули два выстрела. Секач на бегу перевернулся через голову, подняв фонтан мокрого снега, повалился на бок. Последние выстрелы оказались удачными, первая пуля прошила шею, вторая сломала позвоночник. Зотов потряс в воздухе карабином.

— У меня всегда лучше получается, когда зверь в движении, — не своим голосом заорал он. — У меня всегда так. По статичной фигуре стреляю хуже.

— Поздравляю, — сказал отец, но охотник не слушал.

Дернув за скобу, он открыл люк, слетел вниз с лестницы. Через поляну помчался к кабану, загребая снег высокими меховыми унтами и взмахивая карабином.

— У-у, бля, козел чертов, — прошептал Килла. — Придурок. Все-таки попал.

— Что-что? — не понял отец.

— Ничего. Хорошо, что эта бодяга кончилась.

Владимир Николаевич и Леха спустились медленно, потому что теперь спешить было некуда.

— Ну, мне пора, — сказал Леха. — Я тут и так загостился. Совсем задубел в этой будке. Вы уж тут сами с кабаном… И мой дружбан ждет лекарства.

— Валяй, иди, — сказал отец. — Там три волчьих шкуры висят в сарае. Может, захватишь с собой? Дяде Мише передашь?

— Передам, — кивнул Леха.

Уже стемнело. Леха стоял перед отцом, почему-то казалось, что теперь они увидятся не скоро, а какие-то важные слова, возможно, самые главные слова, так и не сказаны. Но что это за слова?

— Бать, а правда, что кабаны видят все в черно-белом цвете? Я где-то слышал об этом.

— Не знаю, сынок.

Отец шагнул к Лехе, обнял его за плечи, прижался к его щеке своей небритой щекой.

— Ты там смотри, — сказал он. — Поосторожней, Леша. Время сейчас такое. Страшное.

Он хотел еще что-то добавить, но промолчал, словно пробку проглотил и та застряла в горле. Леха резко повернулся и зашагал обратно. Ему стало жалко отца. Скоро батя отправится вслед за ним, подгонит снегоход, дотянет добычу до базы. До ночи будет свежевать кабана, рубить тушу, потом вмажет с этим жлобом Зотовым. И, если повезет, продаст ему чучело волка.

Леха шагал по тропинке, которая едва угадывалась в темноте, и думал, что батя прожил тяжелую неинтересную жизнь. Наверное, недаром мать называла Владимира Николаевича полным неудачником, жизненным банкротом. И еще как-то… Вспоминать не хочется. И теперь батя мечтает, чтобы Леха пошел по его стопам. Остался в этой дыре и со временем дослужился аж до егеря. Научился выделывать шкуры, прикармливать кабанов, жрал за одним столом с заезжими придурками, если позовут.

За спиной раздались два выстрела. Это Зотов добил полумертвого кабана, пальнув ему в ухо.

 

Глава вторая

Костян спустился в полуподвальную закусочную «Рассвет», затерявшуюся в лабиринте сретенских переулков. Взял овощной салат, тушеное мясо и компот из сухофруктов. Кормили в забегаловке не то чтобы вкусно и цены держали высокие, но точка пользовалась доброй репутацией. Сюда, в этот грязноватый полуподвал, не заглядывали ни жулики, ни бандиты. Опера и менты в форме тоже не часто заходили, место не очень хлебное. Поэтому здесь всегда можно было спокойно побазарить на любые темы, не опасаясь соглядатаев или прослушки.

Было жарко, пахло табачным дымом и хлоркой. Кирилл, с которым Кот назначил встречу ровно в полдень, сидел за дальним столиком в темном углу. Он махнул ладонью, мол, я здесь.

— Здорово, пострадавший, — сказал Кирилл, но руки не протянул. Расстегнул пуговицы утепленного плаща и вытер губы салфеткой. — Как самочувствие?

Глянув на физиономию Кота, он с кислым видом принялся ковырять вилкой тресковые биточки и серое картофельное пюре, похожее на густо заваренный клейстер. Предстоящий разговор, эта встреча с Котом, видимо, не прибавляли менту жизненного оптимизма.

— Голова временами кружится, — ответил Кот. — А так ничего, почти нормально. Если не обращать внимания на кровь в моче.

— Ты вытянул счастливый билет, — Кирилл пригладил пятерней зачесанные назад русые волосы. — Все могло кончиться плохо, пулей. Глотова обнаружил в подземном гараже патрульный наряд всего через четверть часа, как позвонили в местную ментовку. Удивляюсь, как ты в таком состоянии за это время выбрался оттуда на своих ногах.

— Дружбан помог, нас было двое. Сам бы я даже не поднялся.

За соседним столиком ханыги кроили бутылку белой. Процесс был в самом разгаре. Посередине стола на тарелке истекала жирком копченая скумбрия, таял плавленый сырок, освобожденный от фольги и уже разрезанный на три части. Седой мужик в мешковатой куртке неторопливо, со знанием дела разбанковывал водку в пластиковые стаканчики. Две пары глаз неотрывно следили за манипуляциями с бутылкой. Мужики, глотая слюнки, предвкушали скорое облегчение от головной боли.

— Ша, — сказал один из собутыльников. — На второй заход оставь.

Кот откашлялся в кулак:

— Ну, ты что-нибудь накопал?

— Все расскажу. Но сначала хочу, чтобы ты понял одну очень важную для меня штуку. Не ввязывайся в это дело. Забудь. Этим ты поможешь и себе, и мне.

— В каком смысле: помогу тебе?

Костян, почувствовав приступ аппетита, попробовал разорвать зубами кусок жилистого мяса, но корова, из которой настрогали бифштексов, кажется, умерла от старости. Ножей, даже тупых, в этом заведении посетителям не выдавали. Видимо, из соображений безопасности.

— Слушай сюда: я не хрен в стакане, я офицер милиции, сотрудник Следственного комитета МВД, — сказал Кирилл. — И в ментовку я пришел не потому, что прочитал на фонарном столбе объявление: требуются кадры. Не потому, что хотел утюжить лоточников и крышевать шмаровозов и их сучек. Не за грязными бабками пришел.

— Я все понимаю. Ты еще со школы мечтал об этом… — он хотел сказать «дерьме», но, вовремя спохватившись, выбрал другое слово. — Мечтал об этом ремесле. Помню, ты еще классе в шестом сказал, что хочешь стать ментом. Все в твоей жизни правильно, все прямо. Армия, средняя школа милиции, оперативная работа, высшая школы милиции. Теперь вот Следственный комитет. Про таких, как ты, в прежние времена статьи в газетах писали. Под рубрикой «В жизни есть место подвигу».

— Не юродствуй, — Кирилл нечасто злился на Кота, но сейчас, кажется, готов был завестись с пол-оборота. — Для меня работа и жизнь почти равноценные величины. Я даже не могу отделить одно от другого.

— Знаю, что не можешь отделить… В лучшие времена ты шил по три дела в день. Как хороший портной брюки. И твои дела не разваливались в судах. Потому что это крепкая добротная работа. Теперь у тебя контингент не тот, рыбка крупная. И прокурор по надзору больше не подгоняет.

Кирилл раздраженно махнул рукой.

— Лучше заткни пасть, — процедил он сквозь зубы. — Твоя сраная философия годится только для тюремного кандея. Да, я бегал по вокзалам, ловил всякую шваль. Бакланов, гопников, долбаных психопатов, которые грабили и насиловали старух. Резали морды любовницам, засовывали тела детей в мусорные баки. Я лопатил горы бумаг в криминальной милиции округа, разгребал лопатой самое поганое дерьмо, чтобы улицы стали хоть немного чище. Впрочем… С тобой об этом базарить — только время зря терять.

— Это правильно, — кивнул Кот.

— Я хотел сказать вот что. Если до моего начальства или службы собственной безопасности дойдет слух, только слух, а не проверенная информация, что я делюсь служебными тайнами с неким Котом, меня для начала задвинут в самый дальний угол, перебирать пустяковые бумажки. Или отстранят от работы. А потом предложат альтернативу: или погоны снимешь, или загоним в такую глушь, в такую дыру, откуда всю жизнь будешь выбираться. Но никогда больше не попадешь в центральный аппарат. Это лучший сценарий. Начальство решит, что сливаю информацию за деньги. Не имеет значения, что мы старые школьные товарищи, однокашники и т. д. В свое время не вылезали из спортивного зала, попеременно носили портфель одной и той же девчонки. Зря старались.

— Ясно. Ты хочешь, чтобы я отступился.

— Совершенно верно, — кивнул Кирилл. — Уйди в тень, пока не испачкался кровью этого Ольшанского. Да, тебе начистили морду, но Глотову повезло меньше. Ты пока живой. Поэтому прошу еще раз: забудь обо всем и живи дальше, будто ничего не случилось.

— Совет не принимается, — помотал головой Кот. — Меня унизили так, как давно не унижали. Крови Ольшанского мне не нужно. Я просто хочу заплатить по счету.

— Тогда пообещай мне, что не замочишь Ольшанского. И не посадишь его в инвалидное кресло. Иначе…

— Обещаю, — буркнул Кот.

— Ладно, черт с тобой. Только в следующий раз за помощью в таких делах ко мне не обращайся. Пальцем не пошевелю. Понял?

Кирилл отставил в сторону тарелку с тефтелями и начал рассказ.

 

Ольшанский, прозванный Толмачом за то, что неплохо знает английский язык, находится в оперативной разработке МВД несколько лет. Не судим, не женат. Высшее гуманитарное образование. Он пошел в гору, когда в Краснодаре стал одним из приближенных авторитета Антона Северцева по кличке Муравей. Сам в прошлом борец перворазрядник, Муравей контачил с бывшими спортсменами. Откинувшись с зоны, где отбывал срок за вымогательство, он сколотил бригаду из местных качков, боксеров и борцов. Там не было воров старой закваски, в основном молодняк из новых бандитов.

Муравей купил покровительство влиятельных чиновников. Поставил под свой «патронаж» два вещевых рынка, где ежедневно собирал дань с торговцев. Кроме того, он контролировал несколько коммерческих структур, основал собственную охранную фирму «Гранит Плюс». Обычно Муравей в сопровождении своих мордоворотов появлялся в офисах коммерческих фирм, предлагая руководителям защиту их шарашки от бандюков. От предложения бизнесмены, как правило, не рисковали отказываться. А строптивых вывозили за город, пытали или живых клали в гроб и закапывали в землю. Ждали какое-то время. Откапывали и предлагали подписать бумаги. Если и это не действовало, человек исчезал навсегда.

Метод работы Муравья — дать бизнесмену развернуться, нагулять жирок, накопить денег, а потом разом снять навар. А клиента задвинуть на кладбище. В разное время милиция пыталась внедрить в преступную группировку двух осведомителей, но операции плохо кончились. Расчлененный труп одного из ментов нашли на дне озера в песчаном карьере. От другого сотрудника осталась только отрубленная кисть руки, найденная под сиденьем его машины. Больше ничего.

Группировка процветала, купаясь в деньгах, но на самом деле время Муравья кончилось еще в ту пору, когда авторитет подсел на иглу. Это его и погубило. Со временем Северцев пристрастился к наркоте, сначала к героину, затем к кокаину, зависимость приняла форму тяжелой болезни. У Северцева натурально ехала крыша. В своей квартире он мог гоняться с пистолетом за зелеными чертями или без видимой причины пристрелить кого-то из подельников, который якобы стучал ментам.

Ольшанский открыл на деньги Муравья два зала игральных автоматов и бильярдную. Через эти точки легко отстирывали грязные деньги. И все вроде бы шло нормально, но Ольшанский понимал, что с этой карусели надо спрыгивать. Пока не поздно. Муравей, мучимый навязчивыми страхами и подозрениями в предательстве, беспощадно расправлялся с членами свой группировки, которых заподозрил в сотрудничестве с милицией. Список погибших при загадочных обстоятельствах боевиков занимает почти полторы машинописных страницы. Болезнь Муравья быстро прогрессировала, и Ольшанский искал и продумывал планы отступления. Он хотел выйти из игры живым и богатым.

Но все закончилось неожиданно и совсем не так, как он планировал. Однажды на квартире одного из личных охранников хозяина между Северцевым и Ольшанским возник спор, который быстро перешел в жестокую драку. Как обычно, Муравей завел свою старую пластинку. Ольшанский, по его словам, продался ментуре, он знал, где и когда состоится воровская сходка. Стукнул кому следует, и воров задержали в одном из придорожных кафе. Теперь двум задержанным со стволами и наркотой светят реальные сроки.

Ольшанский, не слишком сдержанный на язык, послал Муравья куда подальше. Слово за слово. Началась крутая мясиловка, Муравей порезал предплечье Ольшанского своей выкидухой. Защищаясь, Толмач разбил бутылку с десертным вином о подоконник, розочкой трижды ударил Муравья в лицо, выбил левый глаз и передние зубы. Так называемые телохранители, не сразу сообразив что к чему, бросились на обидчика с опозданием. Минута, и Ольшанского до смерти бы затоптали ногами. Но он оказался проворнее своих противников. Выхватил пистолет и пришил катавшегося по полу Муравья, а заодно уж выбил мозги из двух его громил.

Через неделю местные бомжи, обретавшиеся на свалке бытовых отходов, обнаружили их трупы под кучей сырого картона. Тело Муравья, раздетого до трусов, утонуло в жидкой грязи, на поверхности торчала только его морда, изуродованная глубокими порезами, и правое колено. Бомжи даже не сразу поняли, что перед ними труп человека. Телохранители Муравья выглядели даже хуже своего бывшего хозяина. Ольшанского задержали, однако необходимых доказательств собрать не удалось.

На вопрос следователя, откуда у него появилась БМВ седьмой серии, ранее принадлежавшая убитому авторитету, Толмач пояснил, что Муравей подарил ему машину. Якобы за то, что он помогал Северцеву хоронить его тещу. Информацию проверили и выяснили, что Ольшанский действительно присутствовал на похоронах чужой тещи, даже нес венок на кладбище. Но ни в какой деятельной помощи замечен не был. БМВ Муравья в Краснодаре машина приметная, легальная. Авторитет лично заказывал ее через один из столичных автосалонов, сам перегонял ее из Москвы. Обивка кресел, стереосистема, акустика, прочие навороты — выполнены по индивидуальному заказу Северцева. Никому из членов своей бригады Муравей не разрешал заводить тачку круче, чем у него. Говорят, он был сильно привязан к своей «бээмвухе». Ни лохов, ни братву близко к ней не подпускал, даже мыл тачку своими руками.

Короче, Ольшанского отпустили с миром, потому что реально предъявить ему ничего не смогли. Единственный свидетель убийства Муравья и его людей загадочно исчез. Кстати, звали того свидетеля Глотовым Иваном Павловичем. Земля ему пухом.

За гибель авторитета никто не собирался мстить. Местные менты были рады, что нашелся человек, который пришил ублюдка. Они не хотели глубоко копать эту помойную яму. Братва, у которой Муравей пользовался репутацией полного беспредельщика и психопата, мешал вести дела по понятиям, тоже вздохнула с облегчением. Некоторых, самых оголтелых боевиков Северцева, отстреляли конкуренты. Те, кто остался в живых, переметнулись в банды других городских авторитетов.

В этой кутерьме об Ольшанском никто не вспомнил. Вскоре он вынырнул в Москве. Тут же появился и Глотов. В столице Ольшанский крупно вложился, открыл зал игровых автоматов, а рядом — бильярдную на четыре стола. Под это дело арендовал первый этаж дома старой постройки, там раньше находился рыбный магазин. Забегаловка называется «Карамболь». На этом игровом зале он, видимо, не собирается останавливаться. Словом, Толмач разворачивает дела в столице.

В жизни Ольшанского не существует людей, к которым он по-настоящему привязан. Разумеется, он любит деньги, по натуре жадноват. У него нет политических убеждений, тайных порочных страстей… Если не считать того, что Ольшанский просто сдвинут на бильярде, в своей компании он считался лучшим игроком. В Краснодаре зал игровых автоматов приносил хорошую прибыль. А бильярдная — дело скорее убыточное, это так, для души. Но Ольшанский держал ее, мог проводить за столом целые вечера.

И еще он очень дорожит своей БМВ. Привязанность к машине, пожалуй, его вторая страсть. И дело тут не в рыночной цене тачки, хотя машина совсем новая и стоит немало. БМВ для Ольшанского — высший знак того, что он оказался во сто раз сильнее и хитрее своего бывшего покровителя. Еще недавно Толмач находился на вторых ролях. Теперь все наоборот. Муравей, некогда большой могущественный человек, которого Ольшанский тайно ненавидел, боялся и презирал за пристрастие к наркоте, гниет на кладбище. А он с ветерком катает шлюх в тачке покойного авторитета.

Вот они капризы судьбы…

Кирилл бросил на стол желтый конверт, из которого выглядывали листочки серой конторской бумаги.

— Тут распечатка некоторых телефонов, которыми пользуется Ольшанский, и адресов, где может отлеживаться, — сказал он. — У него пара постоянных баб в Москве. Ты не забудешь своего обещания?

— Ты знаешь: мое слово крепче…

Кирилл не дослушал.

— Теперь проваливай. Глаза мои на тебя не смотрят. И помни: это моя последняя услуга по этой части.

— Спасибо, — Кот сунул конверт в карман кожанки.

Кирилл не ответил. Склонившись над тарелкой, стал доедать давно остывшие рыбные биточки.

 

Глава третья

В конторе «Главсбытзерно» приближался обеденный час, служащие, торопливо сорвавшись с рабочих мест, разбрелись по кафешкам и столовым. Петя Рама, сидя за своим рабочим столом в темном углу, совсем позабыл об обеде. Он был поглощен служебными делами, просматривал письма, только что полученные по электронке. Телефонный звонок оторвал Раму от экрана монитора.

— Ну, как настроение? — спросил Кот.

Голос казался далеким, будто Костян звонил с того света.

— Говенное, — честно ответил Рама, зыркнув по сторонам глазами. Кажется, все канцелярские крысы разбежались, можно говорить свободно. — Вчера забил стрелу с одной телкой. А сегодня она динаму крутанула. Звонит: вечером не могу, муж вернулся.

— Я не об этом. Клал я на твоих телок с их мужьями.

— А, понял, — кивнул Рама. — Ну, вчера я дважды заходил в эту бильярдную «Карамболь». Днем, во время обеда, и вечером. Днем осмотрелся, выпил пива в буфете и сыграл с одним лохом три партии на пятьдесят баксов. Я особо не выделывался, выиграл с минимальным счетом. В зале топчутся охранники Толмача, они же и вышибалы в его заведении. Работы для них нет. Парни просто время коротают. Смотрят за игрой, если освобождается стол, сами шары катают. Мою игру с тем лохом они запомнили.

— И что?

— Ну, когда я зашел вечером, на меня смотрели, как на старого знакомого, — ответил Рама. — Даже руку пожали. Партию я сыграл с каким-то местным хреном. Чувак очень выделывался, но видно, что кий взял в руки пару лет назад, а то и позже. Этот мне не пара. Я его спокойно обул на сто гринов. Потом предложил сыграть охраннику. Ну, такому амбалу с родинкой под носом. И вскрыл его на пятьдесят баксов. Положил восемь шаров с кия. И тем кончил партию. Не дал ему ни одного шанса.

— Восемь шаров с кия — это слишком, — отозвался Кот. — Они могут решить, что ты профессионал. И больше тебя на порог бильярдной не пустят. Ты знаешь: профессионалам туда дорога закрыта.

— Все учтено: когда разговорились, я представился студентом электромеханического института. Последняя партия закончилась, я надел куртку и ушел. Оставил в бильярдной свой пиджак. Через четверть часа вернулся за ним. Думаю, за это время охрана успела покопаться в моих карманах. Там лежала фотография какой-то очкастой сучки, которую я по жизни в глаза не видел. Самая страшная из моей коллекции. Этакая отличница, мамина дочка с мордой, как блин. Ну, ни в одни ворота… Страшнее бабушкиной жопы. И подпись: «Считаю дни до нашей свадьбы. Твой Пусик».

— Пусик? — переспросил Кот. — Это что, кликуха? Пусик… Надо же до такого додуматься.

— Ласковое прозвище, любовное. И, главное, в кармане клифта зачетная книжка студента пятого курса. Вклеена моя фотка. А в лопатнике те деньги, что я срубил за игры.

— Ну и что?

— Бильярдные профи не имеют таких страшных невест. У них телки только первого сорта. Манекенщицы с Кузнецкого, а не мордастые мочалки в очках. Да и студент какого-то там сраного института по определению не может быть профессиональным игроком.

— Ты думаешь, они купились на зачетку, которую ты всем подряд подсовываешь, и фото страшной девки?

— Сто процентов. Слушай дальше. В зале понатыканы три камеры слежения. Мониторы стоят в кабинете Ольшанского. Больше просто негде, помещение «Карамболя» слишком маленькое, чтобы городить там лишние кабинеты. Он наблюдал за всеми моими партиями. Когда я начал обувать его охранника, Ольшанский не выдержал. Вышел в зал. Сел за буфетной стойкой и, не отрываясь, следил за игрой до конца. Даже пива из стакана не пригубил. Когда я клал в лузу последний шар, он подошел к столу. И долго так, пристально смотрел на меня. Будто хотел запомнить мою рожу. А потом спросил, не хочу ли я с ним сыграть. Я ответил, что к девушке опаздываю, но в другой раз обязательно. Короче, рыбка клюнула. У него глаза горели, руки чесались взять кий. Надо развивать успех.

— Это само собой, — ответил Костян. — Что с нашим мерсом? Ты его видел?

— Стоит на задах «Карамболя». Там что-то вроде частной стоянки для своих. Они просто поменяли номера и катаются на мерине.

— Ништяк. Ты попал в жилу. Молоток, красавец. Про тебя кино надо снимать. А главную роль отдать этому черту, как там его… Ричарду Гиру.

— На хрен твоего Ричарда Гира.

— Ты сделаешь Ольшанского?

— Сделаю.

— Почему ты так уверен?

— Не знаю. Просто выиграю. И все.

— Только не перегни палку. Ставишь сотню, обыгрываешь его один раз. Только один раз. И уходишь. Если он станет уговаривать тебя, хоть на коленях, сыграть еще партию, — откажись. Деликатно, но твердо. Все, действуй.

— Я бы уже действовал, если бы не лялякал с тобой, — Рама положил трубку.

Он выключил компьютер, скинул пиджак, галстук и белую хлопковую сорочку. Вытащил из конторского шкафа аккуратно сложенную трикотажную рубашку на трех пуговицах с длинными рукавами. Натянул на голое тело. При игре в бильярд такая штука не стесняет игрока в движениях. Сверху надел пиджак, сунул в карман зачетку и фото лженевесты. Глянул на часы. Время в запасе еще оставалось. Бильярдная открывалась в три часа дня, а ходу до нее десять минут.

Рама отошел к окну, присел на подоконник, заставленный цветочными горшками. Принялся разглядывать периметр внутреннего двора.

В конторе, куда Петя устроился по протекции своей матери, оказалось много, даже слишком много прикинутых жлобов, разбогатевших на спекуляциях кормовым и элитным зерном, комбикормом и другими сельскохозяйственными товарами, которые заготовители скупали за гроши в крестьянских хозяйствах, а потом, взвинчивая цену, перепродавали посредникам, дочерним фирмам, пропускали через биржу, снимали добрый навар. И кого-нибудь из этих денежных мешков, стоило взять за вымя. Этой идее Петя посвятил последнюю неделю своей работы.

Из окна канцелярии, где Петя просиживал штаны, открывалось захватывающее зрелище. Дома старой постройки образовывали темный колодец двора. А дно этого колодца было битком забито дорогими иномарками. Петя несколько раз на дню выходил подышать свежим воздухом, намечая для себя машины, которые слезно просились, чтобы их угнали. После тщательного анализа Петя пришел к выводу, что с ведомственного двора должен исчезнуть четырехсотый «лексус», совсем новенький, цвета бежевый перламутр.

Пару дней ушло на то, чтобы выяснить, что на «лексусе» ездит начальник торгово-закупочного управления Вера Рыбчинская, молодящаяся особа, обожающая менять кожаные штаны и жилетки. Пользуясь тем, что свободно бывает во всех начальственных кабинетах, разнося распечатки электронной почты и еще кое-какие бумаги из канцелярии, Рама без труда срисовал, где именно Рыбчинская хранит ключи от машины, в какое время к этим ключам легче всего подступиться и как именно это сделать. Покопавшись в Интернете и газетах, выяснил, что один вахлак продает битый четырехсотый «лексус». В зад автомобиля въехал армейский «Урал», за рулем которого сидел солдат мальчишка, седан протащило по шоссе, передком припечатало к брошенной на обочине снегоуборочной машине. Хозяин просил за битую тачку копейки, потому что восстановлению она не подлежала.

Поторговавшись немного, Рама сбил цену еще на две сотни зеленых. Встретился с чуваком. Договорились, что Рама заберет битый «лексус» и документы на него через неделю, в крайнем варианте дней через десять. За это время можно все обтяпать без особой спешки. Угнать «лексус» Рыбчинской, пристроить его в одном из гаражей Васьки Простакова по прозвищу Кулибин! Он все сделает по уму. Шлифовальным станком срежет номера двигателя «лексуса» на их глубину, набьет номера битой тачки. С нее же снимет номер кузова, методом холодной сварки врежет этот номер в новый «лексус». И останутся пустяки: снять со старой машины табличку с серийными номерами, перебросить ее на новую тачку. И все…

Машина Рыбчинской перестает существовать, будто ее и не было никогда в природе, вдребезги разбитый «лексус» получает новую жизнь, а бригада Кота влегкую срубит деньги. Машина законная, с документами, ее можно толкнуть за хорошую цену, и покупатели найдутся быстро. Только свистни. Оставалось утрясти кое-какие мелочи, сбросить с себя лишний риск. Нужно как можно дольше заговаривать зубы Рыбчинской, пока «лексус» окажется в безопасном месте. На роль переговорщика подойдет Кот. Заглянет в парикмахерскую, наденет костюм пострашнее и лоховской галстук. Так сойдет за председателя крупного аграрного объединения, дремучего провинциала, который приехал в столицу закупить на корм скоту фуражного зерна и жома.

Накануне похищения Рама из своей канцелярии направит Рыбчинской факс с соответствующим запросом и уведомлением о приезде агрария. На следующий день, точно после обеда, в конторе появится Костян. И станет обрабатывать бабу, вести мелочный, унизительный торг об этом чертовом зерне и жоме. К тому моменту ключи от «лексуса» уже перекочуют из бабской сумочки в карман Рамы. Он спустится вниз во двор, передаст ключи Ошпаренному, сам вернется на рабочее место. Чтобы все сослуживцы видели, что он тут, копается со своими бумажками как проклятый. Но есть серьезные сомнения, что разговор с ломучей и надменной Рыбчинской продлится долго. Эта долбаная сучка смотрит на собеседников надменно, свысока. Будто она уже десять раз продала и купила этих людей.

Если базар сразу не заладится и Костян вынужден будет уйти ни с чем, не просидев в кабинете и пяти минут, сработает другой вариант. Леха Килла по подложному паспорту на имя некоего Жукова, алкаша, выменявшего неделю назад свою ксиву на пару пузырей бормотухи, пройдет в офис под видом посетителя. Пропуск на Жукова будет заказан заранее. Поднимется на последний этаж и, открыв дверь на чердак, запалит сухую паклю, оставленную рабочими, которые недавно переделывали в офисе кровлю. Конечно, эта шарашкина контора дотла не сгорит. Большой пожар не помешает, но пакли слишком мало, чтобы загорелся весь чердак…

Дым разойдется по всем помещениям. Начнется эвакуация сотрудников, беготня, шум. Тут уж Рыбчинская забудет обо всем на свете. В это время Ошпаренный, задача которого доехать из пункта «А» в пункт «Б», будет мчаться по улицам города. Конечно, можно обойтись и без всяких любительских спектаклей с закупками какого-то дерьма и поджогом пакли. Но где гарантия, что Рыбчинская не обнаружит пропажи ключей через пять минут после их исчезновения. В конторе такой кипеш начнется, такой вой… У нее голос, как милицейская сирена, только громче. Глядишь, в городе объявят какой-нибудь «Вихрь» или «Перехват», прихватят Димона, застрявшего в дорожной пробке. Если есть возможность не рисковать, зачем подставляться.

— Петя, ты один? Почему не на обеде?

Рама, вздрогнув от неожиданности, оглянулся. Рядом стояла Зоя Федоровна Крымова, близкая подруга матери, которая помогла приткнуться в это кефирное заведение, нашла вакансию. Крымова значительно моложе матери, этакая сексапильная высокая брюнетка с загадочной улыбкой. Рама подумывал, не потрахать ли Крымову на досуге. Похоже, она баба горячая. Кажется, Зоя Федоровна и сама не против служебного романа с молодым симпатичным парнем. Тут с его стороны потребуются минимальные усилия, даже на шампанское не надо тратиться. Рама, обмозговав эту идею, отбросил ее, решив, что заводить любовные связи на работе не в его интересах. Крымова слишком болтлива, а лишние разговоры о его персоне ни к чему.

— Как раз собираюсь перекусить.

— А ты слышал, что нам обещают прибавку к жалованию? Не слышал? — Крымова смотрела на него широко раскрытыми голубыми глазами и изумленно покачивала головой. — Все только об этом и говорят.

— Правда? Прибавку к жалованию? — Рама, изображая неподдельную радость, улыбнулся, даже рот открыл. — Ох, хорошо бы.

— Петенька, ты вечно в облаках витаешь, а не по земле ходишь. Конечно, для работников нижнего звена прибавка небольшая. В пересчете на доллары получается тридцатка. Но это ведь лучше, чем ничего.

— Конечно, лучше. Деньги мне очень нужны.

— Пиджачок на тебе симпатичный, — Крымова погладила Раму по плечу. — Он тебе очень идет.

— Мама купила, — Петя скромно опустил глаза.

— О тебе в коллективе очень хорошо отзываются. Все говорят, что ты старательный, исполнительный, очень вежливый. Я уже рассказывала об этом твоей маме. Я уверена, что Тамара Петровна очень гордится таким сыном.

— Я не знаю, — Рама пожал плечами. — Наверное.

— Тебе не скучно на этой работе? Только честно. Ну, эти бумаги, приказы, предписания. Вокруг женский коллектив. Все как на подбор старые девы. Даже ни одной симпатичной девчонки.

— Я ведь сюда не на девчонок смотреть пришел, — сохраняя серьезную рожу, ответил Рама. — Работать пришел. Я так понимаю: если уж ходишь на службу, надо вкалывать, а не ворон считать.

Рама ободрил себя мыслью, что долго в этом болоте не засидится. Обтяпает дело с «лексусом» и через месяц накатает заявление по собственному.

— Умница. Ты все правильно понимаешь. А что ты там в окне выглядываешь? Интересуешься машинами?

— Что вы! Я от этого так далек. Бесконечно… Когда-то у меня был старенький «жигуленок», но денег на бензин вечно не хватало. Да и возни с машиной не оберешься. Короче, я его двинул, то есть сбросил… Короче, продал я его одному лоху. То есть заядлому автолюбителю. У которого времени больше, чем у меня. А мозгов, кажется, поменьше.

— И правильно, — одобрила Крымова. — Копаться с этими железяками такая скука. Грязь и скука.

Еще раз потрепав Петю по плечу, Зоя Федоровна умчалась по своим делам, оставив после себя терпкий запах французских духов.

— Прибавка к жалованью, — Рама плюнул в корзину для бумаг. — Тридцатник. Обосраться и не жить.

Двор сталинского дома тонул в темноте промозглого вечера. С неба сыпал снег с дождем, мокрый асфальт, отражавший свет горящих окон, отливал тусклым золотом.

Костян Кот и Димон Ошпаренный сидели на передних креслах «субару». На заднем сиденье развалился Леха Килла с бейсбольной битой в руках. От нечего делать разглядывал окрестности. Поодаль слева подъезд, в котором жил Виктор Ольшанский, справа через двор, заваленный талым снегом, и через детскую площадку, гаражные боксы. За ними почерневшая от времени кирпичная стена чулочно-носочной фабрики. Предприятие давно закрыли, определили под снос, но работы почему-то до сих пор не начались. Под козырьком подъезда горел фонарь в стеклянном колпаке, освещавший грязно-серую беспородную собачонку, примостившуюся на сухом месте возле двери. Собака вертела мордой из стороны в сторону, словно боялась пропустить загулявшего хозяина. Но хозяин почему-то не появлялся.

— Сейчас я мечтаю завести какую-нибудь здоровую псину, — вздохнул Костян. — Она сделает то, что не смогу сделать лично я.

— Например? — поинтересовался Ошпаренный, продолжая терзать магнитолу. Но стоящей музыки не находил. На всех радиостанциях гоняли попсу, которой место не в эфире, а в дешевых кабаках, а лучше — на грязной помойке.

— Например, разорвет в куски задницу Ольшанского. Промежность покусает, мошонку оттяпает.

— Какие мы кровожадные. Кто бы мог подумать.

— Похоже, эта седьмая бээмвуха для него дороже собственной мошонки, — подал голос с заднего сиденья Леха Килла. — Почти у всех автолюбителей мозги сорваны с нарезки. Все мудаки. Но я еще не видел, чтобы какой-нибудь чмошник так трясся над своей тачкой.

— Немного терпения, и тачки он лишится. — Ошпаренный выключил приемник, покопавшись в ящике для перчаток, вставил в магнитолу кассету с записями Фрэнка Синатры. — Как девственности. Раз. Немного больно, немного жалко потери. Но назад уже не вернешь.

— Не хрена было огород городить с этим гаражом, — сказал Леха Килла. — Надо просто встретить клиента посреди двора. Отоварить и забрать ключи от бумера. Это мое мнение.

— Твое мнение я уже слышал, — ответил Кот. — Но не успеем мы сесть в бээмвуху, как здесь будут менты. Кроме того, отоварить Толмача — не вопрос. Это дешевая тема. Его надо нормально наказать, а не шнобель своротить.

Сегодня Ольшанский вернулся домой около десяти вечера вместе с какой-то девицей. Он поставил машину в гараж, дважды проверил, заперт ли замок, подхватив свою даму под руку, со всей решительностью, отпущенной ему природой, потащил ее к подъезду.

Кот посмотрел на часы, решив, что любовники уже выпили по стакану вина и, созрев для плотской любви, нырнули в постель. Выбравшись с водительского сиденья, размял ноги и задрал голову. Свет на кухне Ольшанского погашен. Костян снова занял место за рулем и выключил музыку.

— Пора, — сказал он, повернувшись к Ошпаренному. — Наш друг, наверное, уже ждет на улице. Замерз.

Димон передернул плечами, не хотелось вылезать из теплого салона и телепаться под дождем. Он застегнул куртку, вышел из машины. Озираясь по сторонам, прошагал до угла дома. Редкие фонари и ни одного прохожего. У кромки тротуара стоял КамАЗ, габаритные огни погашены, кажется, в кабине никого.

Через секунду дверца открылась, сверху спрыгнул долговязый парень с бритой налысо башкой, прыщавой физиономией и серьгой в ухе. Кличка Панк прилепилась к нему именно из-за этой серебряной серьги.

— Я уже полчаса тут торчу, как опущенный, — Панк протянул Димону холодную вялую ладонь, дыхнул в лицо свежим перегарчиком. — Вы чего там, совсем что ли? Ведь КамАЗ не мой, он два часа как в угоне. У ментов наверняка уже есть ориентировка. Если мимо проедет патруль…

— А если не пить перед делом, а? — Ошпаренный вытащил бумажник. Отсчитав деньги, сунул купюры Панку. — Не пробовал без этого?

Поговаривали, что Панк вместо водки лакает жидкость для выведения прыщей. Дешево, а эффект тот же. Некогда он состоял в одной уличной банде, но дружков кого пересажали, кого постреляли. Оставшись не у дел, Панк занялся угоном отечественных автомобилей, разбирал «Жигули» до винтика, приторговывал запчастями. Прибыль небольшая, но жить можно. К иномаркам он близко не подходил.

— Можно начинать?

— Не сейчас, — помотал головой Димон. — Подождем еще четверть часа. Воткнись, чувак, и не хлопай ушами. Работа у тебя ювелирная. Тачка в гараже не должна пострадать. Ты ломаешь ворота и разваливаешь часть стены. Но кирпичи должны свалиться не на машину. На другую сторону. Понял?

— Понял. Что я совсем, что ли… Головой упал.

— Хрен тебя знает, — проворчал Димон. — Может, и головой.

Панк махнул рукой и полез в кабину грузовика.

 

Глава четвертая

За те четыре дня, что Костян Кот посвятил наблюдениям за Ольшанским, удалось кое-что узнать. По приезде в Москву Толмач поселился в двухкомнатной квартире в пяти минутах езды от площади Победы. Дом в тихом переулке, в подъезде домофон плюс старуха вахтерша. Злобная и худая, как пересохшая вобла, она неотлучно торчит в застекленной будке под лестницей, будто у нее нет никаких стариковских удовольствий, скажем, поликлиника, прачечная, собес… По вечерам ведьму сменяет плотный пожилой мужик, который, кажется, страдает хронической бессонницей. Все мусолит газеты, журнальчики с кроссвордами. Коротая время, заводит разговоры с жильцами и терзает телефонный аппарат, кому-то названивает.

Есть еще один дежурный, неопределенных лет мелкий мужичок с острыми, как шильца, глазами и суетливыми манерами. Этот тоже не подарок. Судя по повадкам, бывший мент или вохровец. Когда Костян, прикинувшись немного поддатым, попытался войти в подъезд следом за какой-то дамочкой, вахтер, выбежав из своей конуры, грудью преградил путь к лифту: «Мало тут пьяни ходит, — мужичок шпарил, как из пулемета. Голос пронзительный, тонкий, от которого уши закладывало. — Еще один хмырь явился. Нажретесь и айда в подъезд ссать. Почему нельзя на улице отлить? Ну, почему? Почему тебе, пьяная рожа, хочется именно в парадном нагадить? Ну, что ты вылупился, как бабья писька? В опорный пункт позвонить? Это я устрою. Моментом». Мужичок, быстро перебирая копытами, метнулся к себе за загородку, к телефону.

Костян, вместо того чтобы двинуть вахтеру промеж рог за его художественные выражения, просто развел руками и с виноватым видом вышел на воздух, будто и вправду приходил в подъезд гадить. С такими бдительными гражданами подобраться к квартире Ольшанского, не наделав большого шума, будет непросто. Обмозговав идею с проникновением в квартиру, прикинув все варианты, Костян решил, что соваться туда опасно и, главное, затея лишена практического смысла.

Болевые точки Толмача: его любимая БМВ и бильярдная. «Карамболем» сейчас занимается Петя Рама. А вот вопрос с бумером остается открытым.

Тачка не оборудована никакими особо хитрыми противоугонными системами, установлена только система звуковой сигнализации, нет даже механического блокиратора руля. Но от этого не легче, потому что подобраться к машине непросто. Выезжая в город по делам, Толмач не бросает машину где попало: пользуется платными стоянками или подземными парковками. Кроме того, все маршруты ограничены Садовым кольцом или проходят по центральным магистралям, где менты на каждом шагу. Ольшанский переезжал с места на место, посещал мелкие банки и крупные ломбарды, никогда не догадаешься, куда он завернет и что ему нужно. То ли вазелин, то ли туалетная бумага… Возможно, он просто поиздержался, открывая в Москве свою дерьмовую богадельню с бильярдом, и теперь искал деньги или новых компаньонов.

На ночь он неизменно оставляет тачку в гараже. Несколько кирпичных боксов с металлическими воротами стоят в углу двора за старыми тополями. Бокс Ольшанского первый крайний. Большой, в таком помещении лимузину представительского класса не будет тесно. Этот гараж Ольшанский прикупил вместе с хатой. Удачное приобретение. Первый раз увидев это стойло для машины, Кот вздохнул с облегчением. Единственное окно квартиры Ольшанского, выходящее во двор, — кухонное. Остальные окна смотрят на улицу. Почему-то все автомобильные придурки, вроде этого Толмача, искренне верят, что из гаража увести машину значительно труднее, чем тачку, брошенную у подъезда. Серьезная ошибка.

Ночью Ольшанский наверняка не бегает на кухню, чтобы с высоты седьмого этажа полюбоваться на закрытые ворота гаражного бокса. Он крепко спит в своей постели и видит приятные сны. План действий сложился в голове Кота легко, как домик из детских кубиков. Незачем искать хитроумные решения проблемы, которую можно осилить с помощью пневматических ножниц и простейшего инструмента. Однажды поутру, когда Ольшанский выйдет во двор, его будут ждать навесной замок с перекусанной дужкой, пустой гараж и пара окурков на дне смотровой ямы.

Но тут, буквально на пустом месте, возникли большие сложности.

Позавчера Костян, дождавшись темноты, стал проверять замок на гараже. Оказалось, замок шведский, легированная сталь. Петли ворот тоже стальные, судя по виду, их наварили совсем недавно, заодно укрепив створки металлическими пластинами. Костян выключил фонарик и уже собирался уходить, когда в темноте показался чей-то силуэт, хорошо заметный на фоне светящихся окон. Ольшанский, точно он. А в руке не иначе как пушка. Каким ветром его занесло? И почему не спится в ночь глухую?

Костян, согнувшись в три погибели, нырнул за угол, забился в тесное пространство между боксом и кирпичной стеной фабрики и замер, весь обратившись в слух. Лязгнул замок, заскрипели петли, послышались шаги по деревянному настилу. Толмач зажег в гараже свет, долго гремел какими-то железяками, что-то передвигал с места на место. Наконец наступила тишина. Костян слышал, как щелкнул выключатель или рубильник. Снова заскрипели петли, Ольшанский приладил замок на место и зашагал обратно к подъезду.

Чтобы проверить худшие подозрения, Кот выждал время, еще раз подергал замок, пнул ногой в ворота. Рванув с места, добежал до дальнего бокса. Здесь разрослись молодые деревца и кусты шиповника. Ободрав ладони о колкие ветки, Костян подобрался ближе к стене, присел на корточки. Ждать пришлось недолго. Ольшанский появился из темноты, как призрак. На этот раз он освещал путь фонарем с длинной рукояткой, такая штука заменяет в ближнем бою дубинку. Пистолет, видимо, сунул в карман или под ремень. Со своей позиции, сквозь ветки кустарника, Костян видел, что Толмач на этот раз не спешил открывать гараж.

Светя фонарем, он внимательно обследовал подступы к боксу, надеясь найти чьи-нибудь следы на мокром асфальте. Вот они, отпечатки рифленых подошв, на которые налипла мокрая грязь. Но откуда появились следы, чьи они и куда ведут? Вопросы на засыпку. Переложив фонарь в левую руку, он выдернул из кармана ствол. Исчез за углом гаража, решив внимательно осмотреть пространство между боксом и фабричной стеной, то самое место, где пять минут назад прятался Костян.

— Эй, кто тут? — крикнул Ольшанский придушенным голосом. — Выходи, тварь!

Тишина. Только капли дождя стучат по крышам гаражей. И откуда-то издалека долетает едва слышный гул неспящего города.

— Бля, развели тут псовую свору… Педики проклятые. Эй, вы, козлы, если меня слышите… Больше приходить не стану. Вместо меня здесь будут менты.

Ольшанский, видимо, вляпавшийся в кучу собачьего дерьма, выдал длинную матерную тираду. Вернувшись к воротам, злой и промокший, снова начал возиться с замком, матерясь вполголоса. В гараже он долго топал ногами по деревянному настилу, лупил по стенам пустой железной банкой. Видимо, решил, что в бокс в поисках добычи прошмыгнула крыса. Он ругался, крыл непонятно кого в бога душу мать через семь гробов. Немного поостыв, бросил банку, сменил тон и ласково обратился к машине:

— Ты в порядке, моя ласточка? Какая же сука не дает нам покоя?

Выкурив сигарету, Толмач повторил те же действия, что и в первый раз. Запер ворота, убедившись, что замок в порядке, а петли не подпилены ножовкой, медленно направился к подъезду, светя под ноги фонарем.

— Блин, легче крепость штурмом взять, чем этот долбанный гараж, — проворчал Костян себе под нос. — Вот же непруха.

Ясно, гараж Ольшанского оборудован системой оповещения. И это не какая-нибудь простенькая штучка вроде сигнального коврика с обратной стороны ворот, радиомикрофона или датчика, срабатывающего при размыкании контактов на дверях гаража. Ольшанский искал крысу, значит, гараж оснащен объемным микроволновым датчиком, который реагирует на любое движение в замкнутом пространстве. Охранная система имеет автономное питание. Подключение к пульту, который находится у Ольшанского, — беспроводное, по выделенному каналу связи. Сигнал также поступает на пульт вневедомственной охраны. Такой серьезный комплекс наверняка дополнен противопожарной системой и еще какими-то наворотами.

Проникнуть в гараж и остаться незамеченным невозможно. Без толку взламывать замок, разбирать крышу, крушить стены или делать подкоп.

Что же остается?

Ошпаренный упал на переднее сиденье «субару», перевел дух. Теперь говорить уже не о чем.

Три пары глаз наблюдали, как во двор через арку медленно въехал грузовик. Водила повернул направо, к гаражам. Машина остановилась, не доехав до ворот крайнего бокса десяти метров.

Стало слышно, как двигатель КамАЗа заработал на высоких оборотах. Панк подал машину назад, переехал бордюрный камень. Раздавил задними скатами детскую песочницу, своротил качели и врытую в землю шведскую стенку. Выключил фары и габаритные огни. Через несколько секунд послышался первый удар. Передним бампером КамАЗ раскурочил ворота, вмяв их в пространство гаража. Створки сорвало с петель, задвижка изогнулась дугой, треснув посередине. Панк крутил скользкую баранку, разворачивая машину кузовом к задней стенке бокса.

Не понимая, что происходит, из подъезда выскочил мужичок вахтер. Тот самый, «вежливый», с пронзительным голосом. Он дико озирался по сторонам, таращил глаза, стараясь разобрать, что за металлический скрежет будит жильцов и откуда он доносится.

Панк распахнул дверцу кабины, он ни черта не видел в зеркальце, поэтому высунулся наружу, одной ногой наступил на подножку, примериваясь для нового удара, который должен снести торцевую стену, толстую, в два кирпича. Главное не дергаться, все рассчитать точно, не повредить бээмвуху. Угол кузова должен точно въехать в торцевую стену. Один удар, и стене кранты.

Заметив в темноте КамАЗ, вахтер вытащил из-за пазухи свисток.

— Давай я этого хрена битой по батареям, ну, по ребрам его припечатаю, — прошептал Килла. — Один удар, и он в ауте.

— Сиди, — отозвался Кот. — Ольшанский проснулся. Сигнал тревоги из гаража уже поступил. И вахтер тут ничего не решает.

— Тогда надо уезжать, — сказал Килла. — Машину приметят.

— Сиди и не рыпайся, тебе говорят.

Заливисто свистнув, вахтер помчался в подъезд вызывать ментов из опорного пункта в доме напротив. Кот продолжал выжидать. Килла положил биту на колени, сжал рукоятку. Ошпаренный смотрел, как секундная стрелка наручных часов отмеряет деление за делением.

Панк нажал на педаль газа, грузовик тряхнуло, он попер назад, как танк. Углом кузова впечатался в стену. Было слышно, как посыпались кирпичи. Панк, протерев тряпкой руль, выпрыгнул из кабины и, сломя голову, помчался в темноту. Он высоко поднимал ноги, боялся споткнуться о невидимое препятствие и пропахать носом снег и грязь.

Костян завел машину и рванул с места.

Читать далее

Отзывы

По этой книге пок анет отзывов.

Спасибо за Ваш отзыв! Он будет опубликован после проверки модераторами нашего сайта
Будьте первым, кто оставит отзыв о книге

Ваш E-mail не будет опубликован, он нужен для обратной связи с Вами! Заполните поля отмеченные *